Княгиня Настя. Зарывается. Всѣ говорятъ, что зарывается... Удержи.
Лариса Дмитріевна. Обрывала я его ужо.
Княгиня Настя. Не дѣйствуетъ?
Лариса Дмитріевна. Онъ не сказалъ ничего, но,-- ахъ, какіе у него сдѣлались глаза! Весь онъ открылся мнѣ въ этомъ взглядѣ. И съ тѣхъ поръ я его боюсь.
Княгиня Настя. Думаешь, начнетъ тиранить?
Лариса Дмитріевна. Невидаль! Тиранства бояться -- жизни не знать. Меня -- уже по шестнадцатому году и отъ жениховъ не было отбоя -- покойный тятенька стегалъ веревкою до третьей крови, чтобы не повѣсничала. А я, бывало, на зло -- только что отдеретъ меня родитель, возьму и убѣгу на свиданіе къ милому дружку... Не то!
Княгиня Настя. Что же?
Лариса Дмитріевна. Не отравилъ бы.
Княгиня Настя. Скажешь!
Лариса Дмитріевна. Мало ли было примѣровъ? Помнишь, тетка Авдотья написала завѣщаніе въ пользу мужа, да и умерла въ одночасье.