Княгиня Настя. Твой Евгеній Антоновичъ, можетъ быть, суховатъ сердцемъ, но онъ живой человѣкъ, дѣловая непосѣда, къ тому же денежную жадность имѣетъ.
Лариса Дмитріевна. О, еще и какую!
Княгиня Настя. Алябьевъ же... Богъ съ нимъ!-- словно заживо умеръ, и забыли его похоронить. Ни къ чему нѣтъ интереса.
Лариса Дмитріевна. Опоздать: это уже не въ модѣ.
Княгиня Настя. Я боюсь, не ушелъ бы онъ въ монахи.
Лариса Дмитріевна. Алябьевъ?
Княгиня Настя. А не то въ революцію.
Лариса Дмитріевна. Это твой то любовникъ? Донъ Жуанъ-то? Игрокъ?
Княгиня Настя. Да вѣдь былъ же онъ у толстовцевъ, пахалъ землю. Англичанамъ за буровъ лобъ подставлялъ. Подъ Мукденомъ едва живъ остался. Что я плакала по немъ въ то время,-- только подушка моя знаетъ.
Лариса Дмитріевна. Слезами плакала?