Алябьевъ. Хорошъ экстазъ самосохраненія, хороша жажда убійства. Туша медвѣдя закрываетъ отъ тебя всю вселенную, всю жизнь. Ты ничего не помнишь и не думаешь -- кромѣ: эту тушу надо умертвить. Чувствуешь себя человѣкомъ, каковъ онъ есть по существу,-- дикимъ и жестокимъ звѣремъ. А все-таки я рѣшилъ отвыкать отъ охоты, даже врядъ-ли поѣду еще разъ.
Княгиня Настя. Пріѣлось?
Алябьевъ. Выработалась привычка, сложилась система бить звѣря навѣрняка. Это стыдно. Толстовцы правы: жестокая забава.
Княгиня Настя. Бросилъ курить, вина почти не пьешь... охоту собираешься оставить... разстаешься со всѣми старыми привычками. Этакъ ты и меня бросишь...
Алябьевъ. Ты странно ставишь себя на одну доску съ табакомъ, виномъ и напраснымъ пролитіемъ крови.
Княгиня Настя. Что же? Я не обольщаюсь иллюзіями. Я -- твой чувственный капризъ, и только. А это -- въ томъ же разрядѣ, гдѣ табакъ и вино.
Алябьевъ. Я чувствую въ тебѣ преданнаго друга и это прежде того и гораздо больше того, о чемъ ты говоришь.
Княгиня Настя. Люди говорятъ, будто деньги всесильны, завидуютъ, что у меня ихъ много. А я не вольна даже быть полезною человѣку, который мнѣ дороже всѣхъ. Это прямо принижаетъ меня, давитъ къ землѣ, жизнь начинаетъ казаться мнѣ такою пустою, дѣла такими безцѣльными... Наживаю деньги: зачѣмъ? Умру -- не унесу ихъ въ могилу...
Алябьевъ. Какъ будто мало берутъ у тебя денегъ!
Княгиня Настя. Много, да не ты!