Таня. Мужчина не въ состояніи понять глубину усталости. Истинную усталость узнаемъ только мы, женщины, когда изъ своей жизни выдѣляемъ новую жизнь. И достаточно однихъ несчастныхъ полудѣтскихъ родовъ...
Алябьевъ. Напрасныя воспоминанія тоже сокращаютъ жизнь, Таня.
Таня. Вы ошибаетесь. У меня нѣтъ воспоминаній. Говорю же вамъ: я живу. тысячу лѣтъ. Тамъ -- гдѣ то на границѣ мрака вѣковъ -- брезжитъ миѳъ. Кто то говорилъ о любви. Кто то ласкалъ. Отъ кого то былъ ребенокъ. Кто то бросилъ... Вы знаете, Алеша, я видѣла "его" въ прошломъ году на сценѣ въ миланскомъ La Scala? Онъ пѣлъ Roi de Lahore.
Алябьевъ. Да. Настя мнѣ разсказывала, что страшно волновалась за васъ.
Таня. А я -- нисколько. Я чувствовала его -- за тысячу лѣтъ. Солидная хронологическая подушка противъ нравственныхъ толчковъ! Чужое, чужое, чужое! Все равно, все равно, все равно! Угасшее сновидѣніе, выцвѣтшій миѳъ.
(Молчаніе)
Алябьевъ. Ни съ кѣмъ я не люблю -- такъ -- вмѣстѣ молчать, какъ съ вами. Вы хорошо молчите, Таня.
Таня. Какъ всѣ развалины и кладбища.
Алябьевъ. Вы никогда потомъ не были влюблены?
Таня. Нѣтъ. Мое усталое тѣло отталкиваетъ страсть.