-- Это -- в мундире и при орденах! Другое! Я не про собор говорю, про церковь... Другое! другое! Без мундира и орденов... То -- собор! Блажен, иже не иде... и прочее! Церковь -- другое.
Они вошли в маленькую приходскую церковь где-то у Крымского Брода. Всенощная шла в темном и не по Москве убогом приделе; молящихся почти не было; священники и дьякон служили скорохваткою, псаломщик читал точно на премию за быстроту и неразборчивость, приютские мальчики на клиросе прескучно выводили верха тонкими, писклявыми голосами, приказчик, заместитель церковного старосты, откровенно позевывал за свечною конторкою... Старик Арсеньев, как вошел, сейчас же стал на колени и забормотал. Антон наблюдал отца с большим любопытством.
-- Господи! -- слышал он прерывистый страстный шепот.-- Господи! Я не имею счастья в Тебя верить, но это ничего! Пусть! Тебе ведь все равно! Ты прими! прими!.. Главное: Ты прими!
Ушли они из церкви так же внезапно, как вошли, вызвав косые взгляды потревоженных богомольцев:
-- Вы часто так? -- вырвалось у Антона.
Старик молчал и думал, потом заговорил, не отвечая:
-- А ты -- славный мальчик, Антон,-- право, славный. Мне понравилось, что ты стоял в церкви благоговейно и не форсил. Да. Ты неверующий и совсем чужой,-- ужасно какой чужой в церкви, но стоял благоговейно. Это хорошо. Ты умеешь уважать чувства других. Каждый человек обязан исполнять личный свой долг и уважать чувства других. Это -- цивилизация! Понял?
-- Нетрудная теория, да и недорогая.
Они огибали лицей цесаревича Николая. Старый Арсеньев приостановился.
-- Антон! -- сказал он голосом веселым и значительным,-- знаешь ли ты, что многие считают тебя сумасшедшим?