Как всегда в большой, тесной, гульливой толпе, Володя не сразу узнал голос Бориса Арсеньева и был удивлен, когда из толчеи лиц вдруг вынырнуло пред ним, как из омута, веселое большеглазое лицо приятеля, с наивным близоруким взглядом, с чуть опушенным широким ртом. За ним, раздвигая народ плечами, ругаемый за то и сам ругаясь, вылез откуда-то Федос Бурст, и последним, понурив голову, плелся неизменный Тихон Постелькин, по обыкновению, самый франтоватый из трех. Борис вообще небрежно одевался,-- только чистюля в белье и платье он был самый щепетильный,-- но сейчас он смутил даже привычного к его костюмным легкомыслиям Ратомского.
-- Что -- это каким чудаком ты сегодня?
-- Разве?
-- Котелок какой-то удивительный, пальто куцое, коричневое... я и не видал у тебя такого!.. Откуда раздобылся подобною прелестью?
-- Купил,-- пробормотал Борис как-то особенно нехотя.
-- На толкучке, вероятно? Черт знает что! Ты на стрюцкого похож.
Борис слегка покраснел и нетерпеливо дернул плечом.
-- Что же в такую толпу барином ходить? -- сказал он, глядя мимо лица Володи.-- Я не люблю чувствовать себя чужим среди живой массы, я с народом потолкаться люблю... Если я выряжусь в этакую бекешу, как на тебе, со мною никто из этих тысяч шумящих не скажет ни единого искреннего слова. Барина, брат, они боятся, барину не верят, пред барином либо холопствуют, либо без толку грубят, либо просто -- без слов, молчанием, говорят ему: проходи мимо!
Володя усмехнулся.
-- Если ты рядишься для народа,-- возразил он,-- так носи поддевку, сапоги бутылками, картуз.