-- Аня! о чем ты думаешь? -- пискнула фигурка поменьше, когда сани поднялись к дому генерал-губернатора.
-- Аня! о чем ты думаешь? -- повторила та же фигурка, когда сани мимо Пушкина повернули на Тверской бульвар.
Аня очнулась, будто от сна, и медленно раздельно ответила:
-- Я думаю, Зоя, что, если у меня будет пистолет, я убью одного человека...
Зоя ничего не сказала, но судорожно сжала локоть сестры и припала лицом к ее плечу. Аня рассуждала вслух: -- Да, я его убью... Я очень убью... Главное, нужен пистолет...
ГОРНИЧНАЯ
XXII
Володя Ратомский был глубоко сконфужен. Вчера вечером он был в гостях у господ Кристальцевых и, оставшись в полутемной гостиной с глазу на глаз с Любочкой Кристальцевой,-- завершил свой почти уже годичный флирт с нею, благополучно объяснившись ей в любви. Много было фраз и декламаций, но на душе было хорошо, и сердце сладко ныло. Любочка и всплакнула немножко, и потрепетала в нервной дрожи, и пожаловалась, что ей холодно,-- словом, добросовестно и очень искренно проделала все, что полагается в подобные моменты девице литературной и поэтической, прочитавшей сотни нежных объяснений в романах и стихах. Она от души воображала себя Маргаритою в саду, Володю -- Фаустом. Оба из всех сил старались о красивых словах, взглядах, жестах, и усердие увенчалось успехом: объяснение вышло -- хоть сейчас на сцену! Володя чувствовал себя одной ногой на земле, другой -- на седьмом небе. На губах его горел целомудренный поцелуй; в голове весело шумело красивое, изящное опьянение первой любви. Возвращаясь домой, Володя громко топал по тротуару и, к смущению городовых, чуть не во весь голос вопил романс Цезаря Кюи:
И звезды, небо, и весь мир
В блаженстве потонули...