По уходе Володи мать спросила Лидочку:
-- О чем это вы так шумели с Ратомским?
-- Ах, мама! так вообще... Ведь он поэт... Какая вы странная!
Володе же предстоял сегодня еще один подвиг. Красноречивое вдохновение сползло с него по дороге от Кристальцевых. Наступила нервная реакция, и он, что называется, "впал в прострацию". Дома он отказался от ужина, прошел к себе в комнату и, усталый, с окончательно развинченными нервами, сидел в креслах у письменного стола, когда уже далеко за полночь, по обыкновению, прокралась к нему Агаша.
Полный злобного отвращения, Володя вскочил с кресел.
-- Не смей... Слышишь: не смей... никогда больше не смей! -- повелительно сказал он,-- почти крикнул.
Агаша отшатнулась... Она не поняла еще слов Володи, но от неожиданности смутилась, и кровь бросилась ей в лицо.
-- То есть... как это? -- пробормотала она.
-- Убирайся отсюда! -- злым, громким шепотом продолжал Володя,-- и не смей никогда приходить: я тебя не звал... я тебя видеть не могу... Ненавижу, а себя презираю.
И, поспешно выболтав эту ожесточенную нескладицу, он свирепо глянул в лицо Агаши.