-- Что же? Как мне вас понимать? За кого считать? Удостоите вы наконец меня ответом?
Володя меланхолически посмотрел на нее.
-- Что же прикажете говорить? Вы сами все за меня сказали... И вы правы, во всем правы... Мне остается только слушать, терзаться, проклинать себя, рыдать... да! рыдать!.. Ну да, я виноват... кругом... без права на прощение!.. Но вы знаете стихи Гейне?
Вы меня совсем не понимали,
Понимал я тоже редко вас,
Но мы вместе с вами в грязь упали
И друг друга поняли как раз.
-- К чему это вы? Не понимаю...-- возразила Кристальцева, сбитая с толку внезапною цитатою.
Но Володя не ответил ей... Стихи пришли ему в голову ни с того ни с сего: Бог знает, по какому сцеплению идей выскочили они из какой-то клеточки его мозга и сорвались с языка. Но они сделали все, чего Володя желал: прорвали плотину, дали толчок лирическим порывам, и из уст юноши посыпались "слова, слова, слова"... одно другого красивее, громче и мрачнее.
К пятому акту "Рогнеды" вместо коварного обманщика пред Любочкою сидел несчастный человек с дивными задатками чуть не гениальной натуры, гибнущий среди житейских бурь, потому только, что нет близ него души, способной поддержать его в "дни паденья, тоски, унынья, озлобленья". А в такие одинокие дни -- разве человек владеет собою? О, лишь бы забыться! лишь бы развлечь ум, истомленный неблагодарною работою, и сердце, угнетенное тупой безот-зывчивостью среды!.. Любочке давно уже ясно было, что не стыдить и бранить, а ласкать и любить надо этого красавца с грустным пламенем в глубоких синих глазах, с румянцем негодования на щеках, с самобичующей иронией на устах, с подавленными рыданиями в голосе. У Володи в самом деле стояли в глазах слезы: так хорошо разговорился он и так искренно самому себе поверил.