XXXI
Антон шагал к себе домой. Раннее возвращение его вечером было настолько необыкновенно, что Варвара, открыв дверь на звонок, уставилась на молодого барина с выжидательным испугом, точно он разбойник и сию минуту вынет пистолет из кармана.
-- Наших еще нет? -- спросил он не глядя и в странной одышке, которая самого его удивляла, потому что ранее он никогда ничего подобного не испытывал, а задохнуться было не от чего: шел тихо.
-- Не приезжали.
Он заплетающимися шагами, охваченный опять-таки никогда еще не бывалою, совсем не по сделанной ходьбе усталостью, прошел в свой кабинет, остановился столбом среди комнаты, огляделся кругом, поморгал, подумал и... как был -- во фраке, белом галстуке, брильянтовых запонках -- лег на длинный турецкий диван носом к стене и заснул глубоким сном -- тихим, точно мертвым, без дыхания.
"Однако!-- соображала Варвара, подсматривая в замочную скважину.-- Однако нализался же голубчик... угостили на свадьбе-то... А по лицу -- будто бы и тверезый, как есть, ничего не видать".
Антон спал часа четыре и проснулся среди глубокой ночи от боя часов, когда сквозь просонье насчитал четырнадцать и догадался, что, значит, двенадцать...
"Черт знает... Пожалуй, и чаю уже не достанешь... Ой!.."
В левой стороне груди, повыше сердца, вдруг схватила его такая острая, сквозная к лопатке боль, что он застонал и должен был сесть, чтобы отдышаться. Оправившись, вышел в коридор и стал слушать. Вдали, в комнате Сони, еще смеялись женские голоса.
"Лидия у нас ночует... Повадилась!.. Ой!.. О проклятый прострел! И отчего кости так болят?"