-- Напились мы с Шмерцем, лицеистом, и поехали... барышни! изобразите невинность,-- заткните ушки пальчиками: имею говорить неприличности!.. поехали к Альфонсинке. Там опять пойло!.. Я зеркало расшиб. Альфонсинка визжит: "Черт ли вас принес? Трюмо четыреста рублей стоит! Вы мне заплатите, а то протокол!.." Я рад платить, но -- ах, черт съешь ее душу; ведь уже седьмой день хороводились!..-- у меня в одном кармане -- по-татарски: йок, а в другом -- по-русски: нет ничего! Шмерц предлагает: "Я научу тебя, как иметь деньги. Продай Битерольфу отцовы сочинения. Он мне троюродный дядя и говорил, что охотно купит. Прикажи: я его сейчас же к тебе привезу..." -- "Валяй!.." А я уже совсем намокший, и комната мне представляется нирваною, и я пою: "Чертог твой вижду, Спасе мой!.." А это у меня уже последняя зарубка... дальше -- капут кранкен!.. {Умер, больной!.. (нем.). Эпизод этот исторически верен. Именно таким нелепым образом было продано право собственности на сочинения одного из старейших корифеев русского исторического романа. Издатель до сих пор продает их тысячами экземпляров, а наследник умер в Ташкенте или Самарканде босяком, под забором.} Прихал Битерольф... Низкопоклонная этакая каналья!.. Стул мне подвигает... Я хотел сесть с джентльменской фацией, да мимо стула -- на пол... Шлепнулся, сижу и говорю: "Мерси вам!.." Встал, все-таки помню, что сесть мне надо, и так уже хорош, что из-под него, из-под немца стул себе тяну... А он, каторжный, хоть бы бровью моргнул, только мотает на ус, какого олуха Бог послал к его профиту. Так пьяный и продал. Пятьсот рублей, однако, для большого куража выторговал. Да -- черт ли? Я после узнал, что Шмерц предатель сорвал с этого Битерольфа две тысячи куртажных! Он, оказывается, целый месяц ходил вокруг меня сводчиком, затем и подбивал пить мертвую чашею. За полторы тысячи! Недурно? А? А ведь наживет десятки тысяч. Это уж как кому дано -- на обухе рожь молотить!

Слушали, ахали, ужасались. Полковник обругал немцев скотами и колбасою, заявив, что нам, русским, давным-давно пора занять Берлин и повыгнать оттуда всех пруссаков, за исключением Бисмарка, которого надо посадить в помощники Каткову, потому что умнейшая голова и нужнейший человек,-- пусть редактирует "Берлинские ведомости". Виктор с глазами, разгоревшимися на пятнадцать тысяч, выразил двусмысленное мнение, что плохого князя и телята лижут, а дураков и в алтаре бьют.

-- Впрочем,-- утешился Квятковский,-- и то сказать: чего в наше время стоит эта рухлядь? Я об отцовских идеях, то есть... Ведь это Белинский моего тятеньку выдумал, а на самом деле -- грош ему цена!.. одна эстетика!.. Писарев его раскатал -- уморушка!.. Ребята малые, конечно, еще долго будут читать его с наслаждением... Но -- для взрослых? Какой интерес может тятенька представлять нашему брату? Мы читаем Золя, Доде, вот Мопассан у них там во Франции какой-то появился... забористо, собака, изображает!.. Бурже...

-- Ах какой вы злой, однако! -- протестовала Арагвина,-- как вам не стыдно?.. На сочинениях вашего батюшки воспиталось наше поколение, а вы... Нет, это вы ради красного словца!.. Молодые люди всегда любят нападать на людей прошлого века, особенно если родня... Нет пророка в своем отечестве. Я память вашего батюшки прямо обожаю... Я на нем воспитывалась!

-- Да неужели?-- захохотал Квятковский, окинув ее грузную фигуру наглейшим взглядом.-- Бедный батька! Нелегко ему приходилось!..

Полковник, Виктор и Рутинцев дружно загрохотали, очень довольные. Аделаида Александровна покраснела и хотела обидеться, но тот же невозмутимо-наглый взгляд Квятковского сдержал ее в узде: он таки имел власть в этом доме.

-- С вами невозможно говорить!..-- насильственно засмеялась она и махнула на Квятковского салфеткою.-- Вы такой дрянной... Каждое слово выворачиваете наизнанку!..

И резко перевела разговор, обратившись к Володе:

-- А я виновата: не спросила вас о здоровье вашей мамы?

-- Благодарю вас. Мама здорова.