-- Я... я не хотел... я просто так...
-- Впрочем, я понимаю вас!-- перебила Серафима, бросая на юношу грустный взгляд,-- я догадываюсь: вам противно стало в их обществе?
Володя чуть было не сказал: да! -- но спохватился, что в этом противном обществе были отец и брат Серафимы, и поспешил воскликнуть с великодушным лицемерием:
-- Помилуйте, Серафима Владимировна! Как это возможно?
-- Не оправдывайтесь, пожалуйста! Позвольте мне думать о вас так!.. Да!.. Так -- хорошо... чисто!.. Однако это удивительно! Двадцать второй год, и так еще молод и благороден душою! Вы редкость в наш век, m-r Вольдемар!
Володя, несказанно благодарный Серафиме за три лишние года, любезно подаренные его зеленой юности, не без удовольствия почувствовал себя редкостью века. Через вторую арку, над проезжею дорогою, обставленную башенками, похожими на шахматные фигуры, они вошли в парк и очутились на "кругу", на огромном сквере, скорее даже на лугу, перед Екатерининским дворцом. Исполнив царицынскую дачную присягу, то есть обогнув "круг" раза два или три, молодые люди присели на скамью в шатровом уголке под старым деревом, которое слывет у дачников Петровым дубом, хотя оно, во-первых, не только Петра, но и Екатерину-то вряд ли помнит, а во-вторых,-- даже и не дуб, потому что -- липа. Но таково уже обычное положение, тоже, так сказать, присяга всех подмосковных и петербургских дачных местечек: без Петрова дуба они не стоят.
-- Скажите, monsieur Вольдемар,-- начала Серафима,-- вы любите своих... мать и сестер?
-- Очень.
-- Какой вы счастливый!
Грустный вздох, сопровождавший восклицание Серафимы, смутил Ратомского.