Интересный наследник великого человека действительно блуждал в отдалении вдоль развалин дворца, не без любопытства заглядывая в его обломанные, полуобвалившиеся двери и читая на косяках надписи, оставленные досужими посетителями...
-- Уйди... ради Бога, уйди!..-- шептала Серафима Володе,-- он сейчас подойдет к нам... начнутся пошлости... грязь!.. Я не хочу, чтобы после нашего чудного объяснения... Милый!.. Уйди!..
И, получив быстрый поцелуй, Володя очутился, сам не зная, как это он успел так скоро, за недалекою купою жимолости как раз в то время, когда раздался голос подходящего Квятковского:
-- А! Одинокая Мальвина! А куда же юркнул ваш трубадур?
Володя с удовольствием вернулся бы намять Квятковскому бока за трубадура, но -- просьба Серафимы была священна: он ушел в глубь парка. В сладком угаре бродил он под зелеными сводами аллеи, ни о чем определенно не думая: так уж очень было хорошо! Над прудом, под ивами, ему захотелось плакать; потом он ни с того ни с сего затянул арию из "Аиды"; а по аллее к Миловиде,-- сперва убедившись, что свидетелей нет,-- Володя даже проскакал на одной ножке...
"Жаль,-- подумал он,-- жаль, что нет у меня друга, с кем бы поделиться своим счастьем!.. Борис? Да нет: Борис не поймет!.. Он социалист, а это выше... романтическое!.. Он сейчас что-нибудь о классовой борьбе, о женском вопросе... А туг хорошо бы, чтобы панцирь... и копье!.. и сто красавиц светлооких!.. и на щите девиз: "Honorem meum neminidabo!" {"Чести своей никому не уступлю!" (лат.)}
Так бродил он, мечтал и безумствовал добрый час, пока наконец не потянуло его домой, к письменному столу: в голове назрело стихотворение к Серафиме,-- как казалось Володе,-- совсем во вкусе и ничуть не хуже "Лирического интермеццо" Гейне, его любимого поэта.
Завидев издали знакомую скамью под Петровым дубом, Володя пристановился за кустами в большом конфузе и изумлении: Серафима и Квятковский все еще были там и спорили не слишком громкими, но возбужденными голосами, глядя друг на друга ужасно злыми глазами. Серафима раскраснелась. Квятковский был зелен, как гимназист, выкуривший первую папиросу. Володя, скрытый от них кустами, хотел было подойти, но одно слово Серафимы заставило его застыть на месте: он ясно слышал, как его идеальная возлюбленная сказала Квятковскому "ты".
-- Прекрасно, душенька! Ловко, очень ловко ведешь ты свои дела! -- грубо говорил Квятковский.-- Le roi est mort, vive le roi!.. {Король умер, да здравствует король!.. (фр.)} Меня в бессрочный отпуск, трубадура -- к отбыванию амурной повинности...
-- Тебе-то что? -- со злостью перебила Серафима,-- откуда этот пыл?.. Туда же -- ревновать вздумал... С которого времени?