(Как это мило со стороны такого важного господина, что он даже с чертом удостоивает говорить по-человечески).
Леонид Андреев сделал из Неизвестного "пролог" старинной трагедии; его Некто в сером декламирует пред началом пьесы: "И вы, пришедшие сюда для забавы, вы, обреченные смерти, смотрите и слушайте: вот далеким и призрачным эхом пройдет перед вами, с ее скорбями и радостями, быстротечная жизнь человека. Мысль пьесы сказал я. Теперь смотрите, как она развита. Итак, мы начинаем".
Позвольте, однако... трех последних фраз Некто в сером как будто не произносит у Леонида Андреева? Гляжу в книгу: да, совершенно верно, их нет в тексте... Откуда же они вскочили в мою память? О черт возьми! да ведь это же конец пролога к "Паяцам", и тут еще такая высокая нота... Вот что значит родственное сходство и соседство двух оперных творчеств!
Некто высчитал, что, если бы русский император должен был уделить ка ж дому своему подданному только по одной минуте разговора, то ему пришлось бы говорить, не умолкая ни на миг, 290 лет. Писатель, пытающийся воплотить провиденциальность в сценический образ, не должен забывать, что,-- раз уже он признает ее! -- то объем ее власти, распростертой на миры, не может быть сужен в иллюзию призрака, ходящего по пятам человека и изъясняющего шаги его. Если Некто в сером -- лишь дробь Провидения, достающаяся на долю Человека, то почему в пьесе только один Некто в сером? Такие же Некто в сером должны стоять за Женою Человека, за каждым из его гостей. Если Некто в сером -- вся сумма Провидения, если архитектору андреевскому суждено было попасть, как Иову, Фаусту, Дон Жуану, под специальную опеку самого, как определяют масоны, Великого Архитектора природы, то, право же, последний тратит на Человека уже слишком много своего времени и внимания и для чести носить свечу по пятам Человека слишком забывает, что за стенами дома Человека остались пучины мирового пространства, "где первообразы кипят". Природе ведь,-- как в превосходном философском стихотворении Тургенева,-- не все приходится полемизировать с человеками о месте и правах их во вселенной, но случается как будто заняться и тем, "как бы придать большую силу мышцам ног блохи...". Ах, уж очень хочется человеку остаться аристократом в природе и уверить самого себя, будто он имеет доступ в такие дворцы ее, купа, прочей твари "вход воспрещается".
И -- опять скажу: уж очень он разговорчив, этот Некто в сером. И, как водится во всякой полемике, он,-- укоряемая сторона,-- против Человека, разговорчив очень неудачно и предвзято антипатично. Богоборцы старинного романтизма были на этот счет много искуснее и практичнее. В "Каине" Байрона вселенная враждебно полна Богом, но сам Он безмолвствует, и полемическое искусство Люцифера остается без оппонента. В прологе "Фауста" Der Herr говорит мало и притом, столь menschlich {По-человечески (нем.).}, что даже заслужил комплимент Мефистофеля. Для стука судьбы в симфонии Бетховена не нужно слов. "Nécessitas, Vis, Libertas" {"Необходимость, сила, свобода" (фр.).} Тургенева не разговаривают, судьба в "Старухе" тоже...
2
В предыдущей статье моей я упоминал уже о превосходном сборнике стихов Бальмонта -- "Злые чары". В этой книге,-- настолько соприкасающейся некоторыми пьесами своими с заграничными "Песнями мстителя" того же автора, что последние, кажется, лишь цензурных условий ради обособлены из нее как специально политический отдел,-- много захватывающей поэзии. Настроение мрачное, но сильное, полное решимости отчаяния. Лирика звенит автобиографическими нотами, отравленными ядом трагических переживаний.
Я помню ясно. Все. Была весна.
Я болен, беден, жалок, я непонят.
Но разве не весной мечты хоронят?