Проклинаю таблицу умножения!
сверх того, до комизма лишен романтической красоты. Я уверен, что даже Бальмонт, сколь ни хочется ему, чтобы дважды два было пять, на такое прозаическое проклятие не посягнет. Потому что оно звучит капризом ребенка, таблицы умножения не осилившего. Да -- представьте: и права не имеет, даже в качестве богоборца. Потому что сама мистика, чтобы покорить Судьбу человеку, прежде всего поклонилась цифрам и числам, и демиург Пифагор был счетчик и математик, и именно от него-то будто бы и остались нам и таблица умножения, и знаменитые "штаны".
Ничего нельзя "побеждать проклятием". Это бесмысленная надежда, громкозвучная, но пустая фраза. Побеждают только знание и исследование. Если бы "Некто в сером" Леонида Андреева имел реальность, то в таком случае даже любой волхв или колдун, измышляющий снадобья и чары, чтобы поворотить судьбу в ту или другую сторону, более успешный и целесообразный богоборец, чем неоромантический проклинатель "Человек". Потому что колдун, хотя и суеверно, и глупо, но уже изыскивает практически реальные средства борьбы за свободу и счастье человека, зависящие от человеческой воли. Он уже не видит перед собою неодолимого, он уже не только стонущий раб, но набирается опыта, чтобы освободиться и победить. От колдуна -- к Пифагору и Эвклиду, от астрологии -- к астрономии, от алхимии -- к химии, от метафизики -- к позивитизму, от Парацельса -- к Везелю и Гарвею, от Николая Фламеля, столетиями, к Лавуазье, Бертелло, Менделееву, от Роджера Бэкона к Бэкону Веруламскому и двести пятьдесят лет спустя к Конту, Миллю, Марксу. Мир прошел эволюцию страшной борьбы за свое освобождение от мистического страха (primos deos fecit timor). Кто до сих пор барахтается в страхе этом и усиленными проклятиями по адресу призраков его доказывает, что признает их реальность, тот как особь остается еще лишь в преддверии войны человека за человека и бесполезно твердит давно опереженные эволюцией зады. И гром сильных фраз не в состоянии искупить скрытой за ними трусости перед жизнью и лени философски продумать ее глубину. Эти люди еще не смеют вообразить жизнь без инспектора и смерть без экзаменатора. Жизнь как органический процесс им не внятна. А не внятна потому, что постичь органический процесс верою и принять его на веру нельзя: у материализма нет ни Синая, ни Сиона. Он не хочет иметь храмов, предпочитая им лаборатории. Жизнь как органический процесс понимается только строгим и точным знанием, а знанию надо учиться. Учиться же огромное большинство из нас настолько же лениво и вяло, насколько усердно и страстно -- грезит и бредит отсебятиною наобум, traeumen und irren... {Мечты и заблуждения (нем.).} На днях где-то в Аппенинах взрывали громадную каменную массу. Габриель д'Аннунцио, большой любитель сильных ощущений, присутствовал при взрыве и потом написал целую кучу туманно-мистических фраз, из которых мне ясно стало только одно: этот тоже богоборец и проклинатель даже не поинтересовался узнать, как, собственно, люди устроили-то это величественное разрушение ненужного им куска природы? Работа инженера, химика, техника, землекопа осталась для д'Аннунцио в стороне... единственно важным оказались туча взвившихся паров и дождь каменных осколков, как предлог для мистического словоизлития мифологических метафор. Конечно, читатель д'Аннунцио и не рассчитывает встретить в его описании взрыва формулу нитроглицерина или чертеж галереи, проведенной к запалу, но, описывая физический опыт, надо же знать, что описываешь, а именно этого-то у д'Аннунцио и не слышно. Изучить сложное устройство взрыва -- трудная и скучная история,-- он ею и пренебрег, а потому, без дальних церемоний, отставляет ее в сторону, закрашивая незнание метафизическим переливанием из пустого в порожнее и риторической декламацией, в ней же у д'Аннунцио соперников немного. Д'Аннунцио напечатал недавно "Возрождение кентавра" -- очень красивую внешне статью о бронзовой группе скульптора Клементе Ориго "Смерть оленя" (в борьбе с кентавром). Д'Аннунцио присутствовал, когда группу свою художник отливал из бронзы, и именно с тем и взялся за перо, чтобы описать этот торжественный и сильный момент творчества. Ну и после всех красот и стилистических блесток, рассыпанных в "Возрождении кентавра", читатель оставляет статью с одним лишь недоумением: как же, однако и все-таки, "Кентавра" отливали? Потому что Д'Аннунцио и сам это плохо наблюдал и усвоил, и не позаботился хорошенько узнать и изучить. Наболтать же о бронзовом истукане отсебятину красивых сравнений куда легче, чем художественно изобразить технический процесс его возникновения из металла... Вы скажете: это не дело поэта? А "Песнь о колоколе"? Да, наконец, в итальянской же литературе есть такой chef d'oeuvre, как подложные записки Бенвенуто Челлини, где чуть ли не лучше всего -- поразительная картина, как этот великий мастер отливал своего Персея. Это так живо и верно написано, что вы, и не видев Персея, между строк его видите и чувствуете, нащупываете. А, когда я увидел произведение Ориго на венецианской международной выставке, то, признаюсь, даже не сразу убедился, что это та самая группа, о которой декламировал д'Аннунцио...
Леонид Андреев в своих "Звездах" не сумел определить комету, в "Лазаре" -- вывел небывалого императора. "Лазарь" -- сильная вещь, но, когда Л. Андреев ставит воскресшего Лазаря лицом к лицу с кесарем, в котором нет ничего общего ни с Тиберием, ни с Калигулою, ни с Клавдием, единственно с которыми мог бы хронологически встретиться Лазарь,-- впечатление понижается заведомостью вымысла. Вы говорите себе: ну, значит, ничего подобного и не было... это -- просто так, хороший слог. И, когда знаменитый и великий астроном ошибается пред вами в имени кометы, появление которой -- величайшая радость его жизни, вы опять говорите себе: ну, значит, совсем уж не так он был ею счастлив, да и астроном сомнительный, астрономия наука точная, имена и числа твердо помнит... значит, это опять-таки -- лишь хороший слог. Ужасно недостает новым корифеям русской изобразительности изучения тех самых предметов, на почве которых они "символизируют". Реалисты на этот счет были куда добросовестнее. Не говоря уже о звездах первой величины, как Лев Толстой, Флобер, Золя, возьмите даже хоть такого второстепенного ученика школы, как Лесков. Я на днях перечитал "Очарованного странника": герой рассказа проходит длинную вереницу состояний и ремесл и о каждом состоянии и ремесле автор говорит en maitre {Мастерски (фр.).} так, что кончика пера не подточишь. А Глеб Успенский? Чехов?
Спешность, поверхностность и недостаточность образования сказываются сейчас в русской изящной литературе весьма плачевно и досадно. И отсюда -- то дикарское отчаяние, тот пессимистический мистицизм, который в нее со всех сторон вторгается. А незнание рождает страх. Мопассан так и определял: "Страх есть незнание". Мы живем среди учителей мистического страха. Всем хочется наставлять и учить, но наставляют и учат не опытом и ведением, которого сами не имеют, но субъективными впечатлениями и настроениями, отсебятиною,-- собственно говоря, юродивством, только вдохновляемым с другой стороны. Для Гриши в "Борисе Годунове" было "нельзя молиться за царя Ирода, Богородица не велит", а в "Савве" царь Ирод, наоборот, сам -- юродивое имя мистической кары, уничтожающей тех, кто отрицает моление Богородице. Юродивство белое, юродивство черное, но все юродивство. Одно реакционно сознательно, другое -- само того не подозревая. К грому и молнии возможны два логические отношения. Или человек верит, что их производит Илья Пророк, катаясь по небу на огненной колеснице, и тогда он в защиту от грома и молнии ставит Илье Пророку умилостивляющую свечу. Или человек в катания Ильи Пророка не верит и в защиту от грома и молнии ставит на крыше дома своего громоотвод. Всякое третье отношение сажает человека между двух стульев. Если тебе уж так хочется, чтобы Илья Пророк был владыкою грома и молнии, то проклинать его ты не имеешь ни права, ни выгоды: он -- твой Перун. Если же ты знаешь, что Илья Пророк в громе и молнии не причем, то нечего тебе и полемизировать понапрасну с пустым пространством, а купи себе книжку "Гром и молния" и мастери громоотвод.
ПРИМЕЧАНИЯ
I. Литературный Мейербер
Печ. по изд.: Амфитеатров А. Современники. М., б.г.
"Жизнь человека" (1907) -- трагедия Л.Андреева, вызвавшая длительную и разноречивую полемику. Первое представление пьесы состоялось 23 февраля 1907 г. в петербургском театре В.Ф. Комиссаржевской в постановке Вс.Э. Мейерхольда (по словам А.А. Блока, "это... лучшая постановка Мейерхольда"). В МХТ спектакль поставил К.С. Станиславский 12 декабря 1907 г. Эта премьера тоже прошла с огромным успехом.
"Вильгельм Телль" (1804) -- драма Ф. Шиллера.