-- Ну? Есть? Говори...
Лука (негромко). Коли веришь, есть; не веришь, нет... Во что веришь, то и есть.
Пепел. Та-ак... Значит...
Значит, выдвигай вперед свою личность, ставь себя человеком между людьми и будь свой высший суд, равно чуждый и мистических страхов, и мистических упований. Русский XX век воскресил эдоническую философию -- мораль и совесть великого Эпикура, первого, кто доказал, что человеческая добродетель -- продукт человека же такого, как он есть, в его вечной материальности.
Вместе с тем Россию же надо признать и классическою страною войны против материализма. Не говоря уже о реакции церковно-госуцарственной, ополчившейся на материалистические учения по причинам политическим, не говоря уже о рептилиях этой реакции в науке, литературе и искусстве, мистические темноты славянской души выдвинули в русском обществе целый ряд талантливых литераторов, художников, философов, ораторов, даже естествоиспытателей, которые искренне считали и считают необходимою борьбу не на живот, а на смерть, с реалистическим пониманием вещей и старательно воскрешают в умах соотечественников своих угасающее пламя провиденциальной веры. Имена Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, К.Н. Леонтьева, B.C. Соловьева достаточно определяют это движение, разностороннее и разновидное. В конце XIX векамистическое движение русской мысли сделалось в интеллигенции русской своеобразною модою духовного аристократизма или, по крайней мере, аристократничанья. Нельзя сказать, чтобы оно создало каких-либо властителей дум и царей мысли народной, но нельзя и отказать ему в наличности идейных князьков и графчиков, что ли: Д.С. Мережковский, В.В. Розанов, Н.М. Минский, Булгаков, Бердяев и т.д. Сюда же надо отнести возрастающее влияние передового духовенства с такими яркими вождями, как, например, о. Григорий Петров или архимандрит Михаил.
Однако никто из этих мистических мыслителей и писателей и не хотел, и не мог стать на полюс абсолютной религиозности, который свойствен Зосимам, княжнам Марьям, Платонам Каратаевым. Все это -- не апостолы,-- люди с органической или благоприобретенною потребностью в религии, которым, прежде всего, хочется доказать самим себе, что потребность эта в них не случайна, но логична, естественна и необходима, что она есть общий голос человечества, еще заглушённый в других, но в них уже проснувшийся. Поэтому религиозное мышление их выливается всего чаще в формах бесконечной публичной исповеди либо полемического словопрения между собою и с некоторыми нетерпеливыми реалистами, охочими поднимать их боевые перчатки. Все это -- разного образа, но общего подобия Шатовы из "Бесов" Достоевского. Помните грозную беседу Шатова со Ставрогиным о "зайце":
-- Чтобы сделать соус из зайца -- надо зайца, чтобы уверовать в Бога -- надо Бога... Скажите мне: ваш-то заяц пойман ли аль еще бегает?
-- Не смейте меня спрашивать такими словами, спрашивайте другими, другими! -- весь вдруг задрожал Шатов.
-- Извольте, другими,-- сурово посмотрел на него Николай Всеволодович,-- я хотел лишь узнать: веруете вы сами в Бога или нет?
-- Я верую в Россию, я верую в ее православие... Я верую в тело Христово... Я верую, что новое пришествие совершится в России... Я верую... -- залепетал в исступлении Шатов.