1
В знаменитой московской переписи 1882 года я был назначен ее руководителями, проф. И.И. Янжулом и дядею моим проф. А.И. Чупровым, в счетчики к гр. Льву Николаевичу Толстому. Его участок по Проточному переулку, наполненному гнилищами московской трудовой нищеты, - пресловутая "Ржанова" или "Аржанова крепость", - был интереснейшим для бытового наблюдения, но для переписной работы технически нетрудным. С подворного переписью и частью квартирной я легко справился один, так как Лев Николаевич в "бумажное дело" не вступался, и два-три опыта его на этом поприще показали, что, не вступаясь, он хорошо делал.
-- А все-таки так нельзя, - сказал Лев Николаевич, - это вы сгоряча набросились на работу, так думаете, что справитесь в одиночку. Зарветесь. Надо вам дать товарищей.
В товарищи дан был мне Е.В. Пассек, тогда, как и я, студент-юрист, впоследствии ректор Юрьевского университета. Дня на два вошел было к нам третий счетчик, тоже юрист и наш однокурсник, Беккер, юноша весьма аристократический и хилый. Пребывание в отравленной атмосфере Ржанова дома было ему трудно и вредно. Толстой заметил и посоветовал Беккеру бросить дело, уйти.
Перепись 1882 года изображена самим Л.Н. Толстым в статьях "О московской переписи" и "Так что же нам делать?". Первая современна переписи, вторая написана четыре года спустя. Отношение Льва Николаевича к переписи разнится в этих статьях довольно резко.
Статья "О московской переписи" - блистательное доказательство безутайной литературной искренности Толстого. В ней нет ни одной мысли, которой мы, счетчики, не слыхали бы от Льва Николаевича в те достопамятные дни изустно. Статья эта, прочитанная Толстым в рукописи пред организационным комитетом переписи, не понравилась людям экономической науки: нашли ее, со всеми вежливыми извинениями и комплиментами литературному гению автора, наивною "отсебятиною", какова она действительно и есть. Филантропическая попытка вычерпать нищее море черпаком частной благотворительности, хотя бы и широчайшей, ясно показывала, что Толстой не представляет себе размеров бедственного вопроса: ни его хронической силы и власти над обществом и государством, ни материальной механики политических и социальных причин, создающих и поддерживающих его. О дурном приеме своих "отсебятин" Толстой сам рассказывает в "Так что же нам делать?". Там есть и о нас, счетчиках: "То же самое впечатление произвело мое сообщение и на студентов-счетчиков, когда я им говорил о том, что мы во время переписи, кроме целей переписи, будем преследовать и цели благотворительности. Когда мы говорили про это, я замечал, что им совестно смотреть мне в глаза, как совестно смотреть в глаза доброму человеку, говорящему глупости. Такое же впечатление произвела моя статья на редактора газеты (NB. "Русских ведомостей" В.М. Соболевского), когда я отдал ему статью, на моего сына (NB. Сергея Львовича), на мою жену, на самых разнообразных людей. Всем почему-то становилось неловко".
Правду сказать, мудрено было смотреть иначе, когда Лев Николаевич серьезно предлагал, например, внушенный ему Сютаевым проект разобрать московскую нищету "по дворам", чтобы она обеспечивала себя трудом при богатых... Хотелось сказать ему:
-- Да ведь из этого вырастет новое крепостное право?!
А как скажешь? Нам ли, двадцатилетним мальчишкам на школьной скамье, имеющим разве лишь то преимущество, что в голове свежи курсы политической экономии, было поучать "великого писателя Земли Русской"? А в то же время нельзя было не чувствовать, что в социальной науке великий писатель - ребенок и даже азбуку ее плохо разбирает.
Общение Льва Николаевича с московскими экономистами было недолгим и кончилось холодно после скептического приговора, вынесенного Чупровым, Янжулом и, сколько помню, Каблуковым толстовскому трактату и памфлету "О деньгах". В 1886 году политическая экономия для Льва Николаевича уже "воображаемая наука", занимающаяся "апологией насилия" и т.п.