-- Что же это вы,-- сказал я,-- как смело давеча говорили против ревности, а сами сейчас, похоже, ревнуете -- да еще к мертвой, давно похороненной, которую вдобавок вы ведь победили?
Она остановила свой смех на нехорошей длинной улыбке.
-- Как, как же!-- подтвердила небрежным броском. -- Победила... Императрица Елизавета Петровна в оголении с большими грудями... После кривобокой-то лестно... Ангел ангелом, а Лизанька слаще... Мужик!-- выговорила напористо, почти со злобой. -- Вы не удивляйтесь, что я этак... взбушевала,-- уже мягче тоном продолжала она. -- Но верите ли, этот ее кривой бок... То есть -- и рада я, что он у нее кривой был, потому что тут, конечно, мое прямое над нею превосходство, а быть превосходнее подобной красавицы какой же женщине не польстит? Но, с другой стороны, знай я тогда, как Галактион ошеломил меня ее красою, что у нее был кривой бок, не обвел бы он меня ее портретом... Может быть, ничего дальше и не было бы... Да, очень может быть, ничего и не было бы дальше... и вся жизнь, значит, другими путями пошла бы... Я, когда узнала про этот Лидин кривой бок, целый день ревела от жалости к себе, носом в подушку лежа. Да уж поздно было: снявши голову, по волосам не плачут. Беременная была по седьмому месяцу и собиралась ехать в Киев рожать... То-то и оно-то! Снявши голову, по волосам не плачут... Что смотрите? Не понимаете?
-- Действительно, не понимаю.
-- Ну, и не старайтесь, не поймете -- мужчина!.. Тут наше, женское -- женщина чуткая меня поймет... Эх, да дело прошлое! Черт с ними -- кривобокими, прямобокими,-- ну их в болото... Лучше выпьем.
XXVII
-- Тайну нашу я держала крепко. Не только язык был на привязи, за зубами,-- вся всегда в струне. Когда мне случалось встречаться с Галактионом при людях, либо слышать о нем, либо самой упоминать его имя в разговоре с братом Павлом, с Дросидою, с кем-нибудь из знакомых, я мысленно проверяла каждое свое движение, диктовала себе каждый взгляд, подстерегала каждый звук в голосе, так ли все, как надо, чтобы самый проницательный наблюдатель не поймал во мне хотя бы малого признака-намека хотя бы на малый интерес к этому человеку. Равнодушная любезность, ласковая чуждость -- и никаких! Помилуйте, что же может быть общего между интересной -- почти "мондэнкой" -- Лили Сайдаковой и каким-то ничтожным полусерым Галактионом Шупловым? Они с разных планет. Даже дальше! Лили Сайдакова будет охотно и с любопытством слушать о жителях Марса, если кто хорошо расскажет, но о Галактионе Щуплове -- Бог с вами! Ей-то что?!
Береглась, стереглась, но, правду сказать, отчасти нравилась мне наша тайна. Забавно было, что я в ней -- одна против всех, кроме тоже одного только человека, а он -- мой сообщник и верный раб. Всех обманываю и дурачу, и никто не знает, что я в себе затаила и чем всех в немом молчании дразню. Сижу, бывало, в ложе и думаю про себя: "Смешно! Туалет от Федотовой, парюра -- шик, духи английские, перчатки парижские, для прически заезжала к французу куаферу на Кузнечном мосту... Прошлый антракт проболтала с князем Александром Ивановичем Урусовым о Поле Верлене, а вот из партера кланяется мне и воздушный поцелуй послал Савва Иванович Мамонтов... Элла недовольна: на меня больше обращают внимания... Принцесса! Ну разве я не принцесса?..
А вот сейчас кончится спектакль, выйду я из театра, отделываясь от провожатых, чтобы не следили, куда возьму извозчика, а если не отделаюсь, сперва скажу неверный адресе, потом в дороге переменю. Едучи темною Москвою, буду соображать, с какой улицы сегодня лучше подъехать: с Остоженки -- будто на телеграфную станцию, или с Пречистенки, где у ворот дворник лентяй и сонуля, легко -- мимо него да между сонных флигелей -- туда... А там -- ощупью во тьме по стенке вонючей, склизкой лестницы -- облупленная клеенка ненавистной старой двери... Галактион без пиджака, в жилете, под висячею лампою, за столом с самоваром и закускою ждет, сводит какие-нибудь итоги в записной книжке, чиркает карандашом, щелкает костяшками счет... Ждет... Восторженный взгляд навстречу "мимолетному видению, гению чудной красоты...". Пока в шубке, еще не так глупо, но -- шубка долой, и вот я в федотовском туалете, со сверкающей парюрой, причесанная французом, надушен-н ая дорогими духами -- принцесса принцессой,-- стою, сижу, хожу в этой протухлой, промозглой квартиренке-конуре, где каждая вещь кричит о пошлости, серости, дешевизне, мещанстве... Другая я, в образе полногрудой Елизаветы Петровны, язвительно ухмыляется со стены... Дальнейшее -- молчание!..
Отвратительная квартира Галактиона, ненавистная мне до глубины души, оставалась, кажется, единственным пунктом, в котором он ни за что не хотел мне уступить. Платил он за эту полуподвальную мерзость совсем не дешево: мог бы за ту же цену найти приличное помещение в центре города, пожалуй, хоть и в лучших переулках между Тверскою и Никитскою. Но, как я ни ругалась, он отстаивал, что эта помойная яма необходима ему по делам, так как она -- уже нахоженное место для его клиентов, квартиру-де менять -- клиентуру терять.