-- Если барон... если вы барону...
-- Да ничего я барону!-- воскликнул он. -- Успокойтесь, пожалуйста, совсем никакой причины нет так волноваться... Мне очень жаль, что я пошутил неосторожно, а вы так серьезно приняли... С какой бы стати я рассказывал барону? Что вы воображаете, будто я совсем уж потерянная личность? Нет-с, у меня есть свои правила! Pour chevaliers de ma patrie... {Как рыцарь своего отечества... (фр.). } и так далее! Ни слова не было сказано о вас между мною и бароном! Клянусь -- чем хотите: четой и нечетой, мечом и правой битвой, утренней звездой, вечернею молитвой, гаремом царя Сарданапала, хоботом слона в Зоологическом саду, курантами на Спасской башне, недосягаемою вершиною Эвереста и обрезанием тысячи ста сорока семи раввинов!.. Ни слова!.. А теперь, после того, что видел вас в такой ажитации, обещаю вам -- теми же святынями,-- что не только этого никогда не скажу барону, но и вообще упоминания о вас при нем буду избегать... Э-ге-ге! Так вот оно что?! Ларчик-то, оказывается, просто открывался?!
-- Что вы хотите сказать? -- шепчу.
-- Да то, что, по вашему смятению судя, это по его милости, что ли, вы меня в номинальные папаши-то произвели? Скажите правду, я не разболтаю.
Какую удобную и правдоподобную ложь кладет мне в рот! Но произнести ее -- нет, не поворачивается язык! Осталось во мне от старого, погасшего чувства к барону что-то такое, что не позволяет... По всей душе ходи как хочешь, в грязных сапогах, а вот сюда -- остерегись, не подступай: храм разрушенный все храм, кумир поверженный все бог.
Уклончиво ответила:
-- Вы же говорили, что этот вопрос вас не интересует?
-- Совершенно так, но сейчас заинтересовал... Вот будет штука, если я -- не чаял, не гадал -- в вознаграждение дружеской услуги поставил барошке оленьи рога! Свинство и конфуз товарищеской чести! Признайтесь уж лучше, чтобы мне знать, как себя пред ним держать. Он?
-- Нет, не он.
-- Правду говорите?