-- Настолько неприятная, что, признаюсь, я не понимаю -- как ты мог быть к ней прикосновенным? А уж в особенности, как ты, находясь в связи с сыскной полицией, не стеснялся и не смущался дружить с нашим домом при брате Павле, бывать на наших вечеринках, водить компанию с учащейся молодежью, со студентами... Мало ли кто у нас тогда бывал, мало ли что говорилось! В своем кругу -- души нараспашку, языки без привязи... Ан, оказывается, в уголку сидит-молчит и все слышит и на ус мотает господин с полицейскими связями...
-- Не обижай, не понимая, Лили,-- хмуро остановил меня Галактион. -- Это совсем другое дело. К политическому сыску я, само собою разумеется, никогда не имел никакого отношения, не имею и иметь не буду. Не могу иметь. Но уголовный сыск имеет право требовать от меня содействия, и я не имею права ему отказывать. Да, сказать по совести, и не чувствую себя вправе отказывать. Ничего нет позорного -- напротив, борьба с уголовным элементом столицы...
-- Я не умею различать такие тонкости: сыщик политический, сыщик уголовный... По-моему, сыщик всегда сыщик... брр... Конечно, очень приятно узнать, что они тоже делятся на белых барашков и черных козлов и что твои знакомые сыщики принадлежат к числу добродетельных. Но все-таки твое общение с этими господами нисколько не делает меня гордою за тебя, и, хотя твой сыскной приятель действительно оказал мне большую услугу, я, когда приедем домой, старательно вымою руку, которую ему подавала...
-- Это твое дело, Лили,-- глухо отозвался он,-- но будь справедлива ко мне: вспомни, что я ни этих моих связей и знакомств не навязывал тебе, ни вообще не ставил тебя хотя бы в самое малое соприкосновение с моим промыслом... с моим бывшим промыслом,-- поправился он. -- Я оберегал тебя от сомнительных встреч. Помнишь ты, как я решительно просил тебя никогда не бывать ко мне иначе, как поздним вечером, когда схлынет моя клиентура? Ты еще посмеялась, что, может быть, в запретные часы у меня бывают женщины?
-- Да, помню, и ты ответил мне, что "да", бывают.
-- Для обычной клиентуры по залогам у нас с Фоколевым есть совсем другое помещение, в другой части города, а в "лисью нору" ко мне ныряла только публика потайная, с которою делались тайные дела, говорились тайные речи. Там -- на дружеской ноге и по-товарищески, а на улице или в ресторане, в театре встретимся -- проходим мимо без поклона, без взгляда, будто незнакомы... В эти часы, если приходили ко мне люди за деньгами, то только за большими,-- кого стоило принимать в строгой моей секретности. А больше приходили с деньгами, приносили мне в оборот, потому что работал я не только на свой капитал, которым я маленькая букашка, но гораздо больше на сборный. Питали ко мне доверие разные люди, охочие до нашего промысла, но которым, по их званию или общественному положению, неудобно им заниматься, и снабжали меня своими капитальцами на оборот. Пестрая публика -- удивилась бы ты, кабы я всех назвал. Была балерина из Большого театра и был поп кладбищенский. Был генерал известнейший и был а кухарка от господ с Собачьей площадки. И надо было так устраивать и располагать время, чтобы все они друг друга не знали и не встречались бы в наши договорные и расчетные часы... Голова, бывало, трещит, покуда высчитаешь и сладишь: балерину -- этак, попа -- так, генерала -- так-то, кухарку -- сяк-то... Ну, и полицейские визиты тоже бывали у нас условлены и размечены на эти часы, кроме как ежели какая экстра... Большая-таки машина была у меня заведена, Лили... Не справиться Мишке Фоколеву одному... нет! Где!..
Слушала и изумилась... Новые и новые стенки непонимания и отчуждения вырастали между мною и Галактионом...
Накануне своего переезда на новую квартиру Галактион возымел сантиментальную идею провести нам прощальную ночь в "лисьей норе" -- по-прежнему. Я имела глупость согласиться и была наказана скукою до одурения с приливами время от времени превеликой злости. Для пущей чувствительности Галактион привел "лисью нору" точнейше в тот самый вид, как была она в пресловутую ночь моего первого в нее сошествия, а меня упросил быть в том же самом платье, как тогда. Оно было давно подарено мною Дросиде, но, на горе мое, она еще не продала его и не переделала -- висело у нее не надеванным,-- так что не удалось мне отговориться от сантиментального маскарада. Мода за два года сильно переменилась, и я казалась себе ужасно нелепою в старье, что далеко не содействовало мне к хорошему настроению. Вообще нет ничего глупее искусственного переживания значительных моментов отжитого прошлого. Галактион в лирическом настроении был утомительно неуклюж. Воздыхал, воспоминал, а я зевала, сперва потихоньку, а потом, уже не стесняясь, во весь рот да поглядывала на часы, выжидая с нетерпением, скоро ли он наговорится и ляжем спать. Полногрудая "Елизавета Петровна" со стены улыбалась ядовитее, чем когда-либо. Должно быть, на прощание, потому что это было в последний раз, что я ее видела.
* * *
Вентилов, конечно, раззвонил по Москве историю с фермуаром и сцену на базаре, которой он был свидетелем и участником. И, хотя рассказывал он ее довольно точно, значит, показалось бы, выгодно для меня, последствия меня постигли самые печальные.