Когда наконец я, проводив его на вокзал, увидала его коверкающееся лицо в окне отходящего вагона, с сердца моего спал тяжелый камень. Свободно вздохнула до глубины легких, и боюсь, что на лице моем играла не грустная улыбка любовной разлуки, а веселая, радостная, освобожденная. Он же смотрел на меня все также странно -- дико и остро, пока поезд не прошел перрона. Я ушла с вокзала почти в уверенности, что теперь в вагоне с Галактионом уже непременно припадок... Ну ничего! Не со зверями едет -- помогут!
По дороге с вокзала я заехала в Купеческий банк разменять чек, оставленный мне Галактионом. И черт хотел, чтобы у кассы я -- здравствуйте!-- столкнулась с Мишей Фоколевым, тоже получавшим по чьему-то чеку. Он сообщил мне, что и он сегодня провожал -- только не на Курском, как я, а на Брестском вокзале -- тетеньку Матрену Матвеевну: поехала на три дня в Одинцово гостить к приятельнице-попадье. Обрадовались мы такому совпадению моей и его свободы и решили его использовать. Как только Миша освободился от своих занятий по магазину и ссудной кассе, взяли мы коляску и поехали на Воробьевы горы. Отличный вечер провели. А потом -- ко мне. Дросида угостила нас славным ужином. И заночевали.
От автора
Эту часть своей повести Едена Венедиктовна рассказывала у меня на террасе моей завыставочной дачки.
Вечер был теплый, августовский, но она что-то все подрагивала.
-- Зябнете? -- спрашиваю. -- Хотите, перейдем в комнаты?
-- Нет, не то... А, извините, нет ли у вас дома коньяку? А то... тут я до такой точки дошла в моей биографии, что без него мне трудно... Хоть и пятнадцать лет тому, а -- что ни вспомню, ознобом пробирает, зубки о зубки начинают стучать...
Хватила она коньяку изрядный стакашек. Приободрилась и спрашивает:
-- Скажите, вас били когда-нибудь?
-- Вот так вопрос! То есть как это -- били?