-- Что, Лиляша, продулась? Не горюй, едем, что ли?
-- Сегодня к Лиляше не подходи: в выигрыше -- и горда!
Это не сразу пришло. Пошла я по рукам в самом точном смысле слова.
Случилась тут со мною скверная история. Некий Минкин, пшют из компании Вентилова, ночевал со мною в "Эрмитаже". Наели, напили, а, когда дело дошло до счета, прохвост этот вдруг заявляет мне, что этакая же досада и пошлость: он забыл бумажник "в другом пиджаке" и должен съездить за ним домой, а я подожди. По фальшивым глазам вижу, что врет, никакого бумажника у него в другом пиджаке нет, да есть ли еще и другой пиджак-то. Решительно отказалась остаться одна: вместе вошли -- вместе выйдем.
-- Хорошо,-- говорит,-- если так, то ссудите мне до утра ваш браслет. Мы его оставим в залог уплаты, а завтра я его вам -- хотите, на дом привезу, хотите -- отдам, когда встретимся у Рахили Осиповны.
Что же? Не наживать неприятностей с прислугой -- согласилась. Вызывает метрдотеля, объясняет, в чем дело. Тот с большою любезностью ко мне возражает, что господина он не имеет чести знать, но "мадам нам хорошо известна", а потому, дескать, если я ручаюсь за уплату, то в браслете нет никакой надобности... Было очень деликатно, но, когда мы выходили, тот же метрдотель, мигнув на Минкина, шепнул мне лукаво:
-- Арап-с!
И, конечно, Минкин никогда не заплатил по этому счету, и покрыть его пришлось мне.
Дросиду этот мой провал привел в ярость. Она уже давно ворчала, что я "не знаю обхождения", т.е., попросту сказать, не умею торговать собою. А тут -- мало что отдалась проходимцу на даровщинку, да еще и за номер, за ужин плати!
-- Тебя, как маленькую, одну пускать нельзя!-- ругалась она,-- три десятка лет на свете прожила, а губы распускаешь, словно вчера из емназии... Нет, вижу, так прока не будет: надо мне взяться за тебя... Ты красуйся, а столковаться-сторговаться пусть будет мое дело...