Он ответил с глубокою серьезностью:
-- Для меня-то, в покойниках, пожалуй, будет все равно, а для вас, которая останется в живых?
Я смутилась и примолкла. Молчал и он -- стоял потупясь. Часы тикали.
И вдруг он поднял голову, как бы подумавши что-то, и сказал быстро -- тоном дружелюбным и доброжелательным, но твердо, почти с резкостью:
-- Извините мне, Елена Венедиктовна. Скажите: не твое дело. Так правда. Но позвольте вам заметить: напрасное это ваше чувство к барону М. Ничего из него для вас хорошего не будет, одна беда!
XVII
Того, чтобы Галактион Артемьевич заговорил со мною о моих отношениях к барону М., я никак не ожидала. Растерялась. А справившись с растерянностью, рассердилась. Говорю:
-- Вы правильно сказали: это совершенно не ваше дело. И я могу только изумляться вашей дерзости, как вы смеете вторгаться...
Он недослушал, перебил -- и очень сухим, официальным будто тоном, словно старший чиновник младшему заметил и "на вид поставил":
-- Полагаю, что смею, Елена Венедиктовна, после того, как вчера сперва в маскараде, потом едучи Москвою на извозчике, битых два часа выслушивал ваши жалобы и в некотором роде ваши горькие слезы утирал... Или вы это изволили запамятовать?