-- Высоко, Елена Венедиктовна! -- подтвердил он. -- И потому завидовать не смел, но, признаюсь, глубокое сострадание и жалость к вам имел, будучи свидетелем, как вы свое сердечко бросили в любовь к барону, словно в быстротечную речку. И, когда ваше сердечко мимо него плыло, он, бог избалованный, ленился хотя бы руку протянуть, чтобы подхватить, спасти, не потонуло бы либо не расшиблось бы оно о встречные камни. А я, кабы мне позволено было ловить это сердечко, всю речку за ним вынырял бы, все дно исползал бы на коленках от истока до устья... Вот и завидно... задним числом завидно, Елена Венедиктовна!.. Я собою не обольщен и знаю цену себе. Не только с бароном М. не смею ставить себя в уровень, но и во всем обществе, вас окружающем, пожалуй, нет человека менее значительного, чем Галактион Шуплов. Но любить вас, уж в этом смею вас заверить, с тем и возьмите, никто и никогда не в состоянии вровень со мною. Не полюбят вас, нет, не ждите, не полюбят, как Галактион Артемьев Шуплов любит!.. Никто, будь он хоть профессор-распрофессор или барон-разбарон!
За сердце хватало, действовало на душу. И каждую минуту он менялся в моих глазах. То гляжу: да он прямо-таки хорош собою -- как это я прежде не замечала, какое у него благородное выражение лица? То -- резнет он по слуху каким-нибудь "с тем и возьмите" либо "смею вас заверить",-- всю меня покоробит, и вижу: никакого благородства в лице его нет, самое пошлое, мещанское, с позволения сказать, "рыло"... Уж лучше бы урод, вроде Квазимодо или Гуинплэна,-- все-таки интереснее. А то, как у Гоголя кто-то: ни то ни се, черт знает, что... таких по тринадцати на дюжину дают!.. Так вот и шло полосами...
Говорю ему серьезно, искренно:
-- Оставим идеалы в покое. А в положительных возможностях, Галактион Артемьич, я не жду и не желаю того, чтобы меня кто-нибудь сильно полюбил, потому что сама любить не хочу. Отлюбила свое -- будет. Время мое проходит, пора опомниться. Ведь я -- не боюсь сознаться -- только выгляжу очень моложаво, а годами уже не молоденькая...
Отвечает:
-- Годы мне ваши известны, Елена Венедиктовна. В рассуждении женской молодости они незначительны -- можно даже сказать, расцветные. Но для девушки действительно не маленькие. А потому пора вам серьезно подумать о себе и найти опору для жизни в мужской руке, твердой и любящей.
-- Опять вы за свою сказочку про белого бычка?! Не умеете держать слова!
-- Я ничего не сказал, Елена Венедиктовна, кроме как подобно вам выразил на ваше положительное суждение о себе собственное мое суждение о вас, тоже в общем и положительном смысле...
Я сконфузилась, и, может быть, главным образом, потому, что рассердилась на него совсем не так сильно, как мне хотелось, а может быть, и вовсе не рассердилась.
Отмахнулась: слыхала, мол, эти песни!.. А что сказать -- не нахожу. Но тут на выручку моему смущению часы начали бить. Взглянула: "Боже мой! Половина двенадцатого! Значит, в театре опера если не кончилась, то идет к концу. Дома Дро-сида, наверное, уже вернулась из гостей, от кумы, и ждет меня с самоваром. Я обещала приехать из театра прямо домой, не заезжая к Элле Левенстьерн..."