Молчит... Я перешла к зеркалу -- привести в порядок прическу рассыпавшуюся. Вижу себя в стекле: ужас! Не лицо, а морда кошки освирепелой, красна, как кумач, на лбу, на висках, на носу пот бусами... И откуда у меня вместо моих серо-голубых зеленые глаза взялись?! Не то что с красавицами равняться -- уродом, зверихою двуногою, ведьмою киевскою почудилась я себе...
В одну минуту быстрою сноровкою, вихрем обулась-оделась на уход. Ботинки натягивала -- трудно было без рожка: сырые,-- думала: "Лишь попробуй ты меня задержать! Прямо -- пальцами в глаза, зубами в горло..."
Но он, как только увидел, что я совсем одета, готова уйти, сам замахал мне рукою на дверь: ради Бога, мол, уходите от греха... уходите... уходите!
Выскочила я на лестницу. Темно, черно, скользко, вонюче. Выползла ощупью во двор. Бури уже нет, метель улеглась. Поземица еще крутит сухим снежком, но в небе между бегучими облаками уже проглянули кое-где звезды и над крышею соседнего дома зеленая Большая Медведица ярко растянулась от трубы к трубе, хвост опустила.
Охватило меня морозцем, пообдуло ветерком. Сразу посвежела голова, просветлились мысли. Яростный страх отошел. Иду к воротам -- двор-то огромный, проходной, несколько флигелей, в одном телеграфное отделение...
"А,-- думаю,-- вот кстати! Зайду и пошлю телеграмму -- так, все равно кому: если дворник у ворот привяжется -- откуда идете,-- скажу, что с телеграфа... А потом -- за ворота, на первого встречного извозчика и поскачу в самом деле к Элле ночевать... Поздно -- ну да она ведь полуночница, раньше двух не ложится. А не домой же мне -- Дросиде на глаза -- в истерзанном платье... Какой зверь, однако! Вот зверь!.. У Эллы как-нибудь починюсь, надо придумать хорошенько, что бы ей соврать поскладнее... А может быть, и врать не надо: лучше правду... нет, полуправду скажу. Только вчерашнее утаю, а то, мол, имела неосторожность согласиться на свидание с поклонником, который оказался чересчур предприимчив,-- и вот едва отбилась! Она, Элла, ведь эксцентричка, не осудит, ей даже понравится... Вот только пристанет расспрашивать, кто... Ну да не всех же моих знакомых знает! Назову... Беляева, что ли... известный нахал с женщинами... Кстати же, он послезавтра уезжает в Одессу -- говорил, что раньше лета не будет назад в Москву. А до лета Элла забудет... Да, если и не забудет, вывернусь: скажу, что не тот Беляев... мало ли Беляевых!"
В то время, как я все это так остроумно измышляла, подходя к телеграфу, и на крылечко его уже ступила было, вдруг в это самое время где-то, будто над самым правым ухом моим, что-то как щелкнет! Доска ли треснула от мороза, кучер ли какой-нибудь побаловался на улице бичом,-- может быть, не так уж и громко было, как помстилось. Но меня так и откинуло от крылечка, так и закачало на ногах...
"Господи! Это из револьвера! Застрелился! Это он застрелился!"
И руки эти его несчастные с короткими линиями на ладони так и замелькали в глазах.
И охватил меня страх, страх, страх,-- и стало мне его жаль, жаль, жаль! Ах как жаль! Вот как: до любви жаль!