В комнате было веселее: светило солнце. Тусклый январский луч, прокравшись на окне сквозь серопарусинные занавески, а за ними морозные цветы на стеклах, упал как раз на портрет Елены Венедиктовны, схожий с императрицею Елизаветою Петровною. Лицо ожило, зажглось улыбкой. Живой Елене Венедиктовне ухмыляющаяся "Елизавета Петровна" показалась вдруг ужасно противною.
"Откуда,-- смотрю да думаю,-- это у меня? Как я прежде не замечала? Самодовольная кокотка какая-то. И лукавство, и бесстыдство, и мысли никакой в лице: двуногое животное в похоти! Обнажилась, как не знаю кто. Зачем было так гадко сниматься? Как мне было не стыдно? А все Элла со своей эстетикой: "У тебя, Лили, плечи и бюст не хуже, чем у Балетта -- знаешь, этой французской актрисы, которая живет с великим князем Алексеем,-- или, знаешь, как Лев Толстой в "Войне и мире" описывает Элен Безухову... Пожалуйста, снимись, не будь эгоисткой, дай людям полюбоваться, грех скрывать такую красоту!.." Ну вот и снялась, и в награду вижу себя на стенке у Галактиона Артемьевича Шуплова... Вероятно, именно за эту вот самую... банную красоту он и делает мне честь находить меня "лучше" своей безукоризненно прекрасной супруги... То-то! Мало ли у меня моих портретов, а он небось именно этот стащил... И, конечно, стащил -- потому что я никогда ему не дарила! Выразительно натурку свою обнаружил молодой человек! Ах, да что, впрочем! Друг друга стоим!.."
С портрета вспомнила о вчерашней миниатюре. Разгребла золу в печке. От пергамента, конечно, остался только пепел, и Лидия в нем исчезла. Но ободку ничего не сделалось, лишь накалился до того, что жег руку сквозь втрое сложенную салфетку.
Как стерла и обмыла копоть, засияла вещь. Старинная штучка, не моложе восемнадцатого столетия, хорошей французской работы. На аукционе, говорит, подобрал. Вкус-то у него, как видно, есть, у разбойника,-- знал, во что свою икону обрамить!..
"Ну уж это -- пусть меня покойница извинит!-- заветное ли, не заветное ли, а я себе присвою. Это мое. Вот сейчас, как он придет, так и скажу, если зажалеет, не отдаст -- он ведь, судя по свинскому жилью, должно быть, скаред,-- то пусть мою миниатюру закажет и вставит.... Вон хоть с той полногрудой Елизаветы Петровны, черт бы ее побрал, которая для него "лучше"! И -- чтобы не на пергаменте, а на слоновой кости. Раскошеливайся, "погубитель"! Раз у тебя в комоде дорогие вещи и даже драгоценности внезапно оказываются, значит, ты только пред людьми жмешься и беднишься, а деньжонки-то у тебя есть...
Фу! Что это я?! Что за наглые пошлости в голову лезут? Мало, что дура дурой, кувырком полетела,-- кажется, еще предъявляю кандидатуру в проститутки? Отбыла "ночь любви" -- пожалуйте, сударь, подарочек!! Тьфу!.. Колдовство, что ли, какое-нибудь в этой рамке, что с нее в мыслях такие зайцы забегали? И все ведь неправда: лгу, клевещу на себя, как полоумная истеричка. Я люблю. Да, люблю. Да, вот люблю и люблю. Люблю, люблю, люблю, люблю... Ах, и зачем только я эту окаянную рамку из печки вынула! Совесть запачкала... ай! Да и руки тоже!"
Опять прошла к умывальнику, опять окунулась в воздух отравленный, опять он, прилипчивый, погнался за мною. Волосы убираю, он в них, и в гребне, и в щетке. Надела юбки, которые были зашиты, корсет -- тухлый воздух уже в материи. Чай пью -- он в чае. И уж не разберу, в самом ли это деле или мне чудится?
Был у моего брата приятель, университетский товарищ, веселый и приятнейший человек из несчастного разряда погибших талантов -- лет двадцать "много обещал" и "подавал надежды", пока не спился с круга и не угодил в Преображенскую больницу. В свои загулы он пропадал без вести, и кто его знает, в каких трущобах он их отбывал и что там тогда проделывал. А отбыв, являлся чистенький, изящный -- он был очень недурен собою -- и лишь более обыкновенного грустный.
Ходит, бывало, по комнате, говорит -- мастер был и охотник говорить,-- а сам все ежится -- дергает плечами, нос морщит, усы вздымает. Спросишь:
-- Что это, Иван Фавстович, какой вы сегодня? Нездоровится вам?