Когда Ремизов не кривляется "обезьяньим королем", он очень хорош и силен, способен растрогать и умилить, но редко балует он этим читателей. Выйдя из школы Лескова, он влюбился как раз в опаснейшую сторону таланта этого замечательного писателя, в предумышленно виртуозную игру словами, и довел ее до крайности, иногда до превращения в карикатуру на русский язык. Подражатели Ремизова, не обладая ни его талантом, ни его знанием языка, ни его архаическою начитанностью, портят русскую речь уже обеими руками.
Недавно на скудном поле "стилизации" поднялось новое растеньице -- в виде исключения очень привлекательное пока что, а как оно разовьется и зацветет и какой плод даст, поживем -- увидим. Это -- молодой Леонид Зуров с "Отчиной" и рядом исторических рассказов. Но он ученик не Ремизова, а Бунина, и бунинская печать на нем вклеймлена ярко и глубоко. И "стилизует" он в бунинской простоте, а не в ремизовском ухищрении. "Отчина" (повесть о древнем Пскове и осаде его Стефаном Баторием) -- превосходная эпопея в прозе, полная силы, чувства и вкуса в выборе словесных средств. Но все же истинная привлекательность Зурова не в неясной "стилизации", а в редкой свежести и искренности дарования, радостно чувствующего жизнь и отзывчиво откликающегося ей бодрым юношеским лиризмом и духа, и языка. Много нашумевший (по рекомендации Бунина) "Кадет" Л. Зурова (защита военноучащеюся молодежью Ярославля против большевиков в 1918 г.) действительно -- почти безусловно -- прекрасная вещь. Ее вместе с "Королем, дамою и валетом" В. Сирина эмиграция смело может выставить напоказ в ответ на попреки неимением литературной молодежи.
Преждевременная смерть Аркадия Тимофеевича Аверченко выбила самую значительную силу из рядов русской зарубежной юмористики, и без того не весьма многолюдных. Вечно юная, умно улыбливая Тэффи, яркие фельетонисты-сатирики Александр Александрович Яблоновский и Ренников, неистощимый и неутомимый юморист-стихотворец Lolo (Мунштейн) -- вот и кончен счет, потому что Саша Черный с годами отошел от юмористики, в которой по справедливости царил в последние годы перед войною, к литературе для детей и чистому лиризму.
8
К.Д. Бальмонт и И.А. Бунин
Когда проходишь предгорья, вступаешь в горы, когда поднимаешься на горы, достигаешь вершин.
Так и я, совершая свое странствие по высотам русской зарубежной литературы, прихожу наконец к двум ее вершинам, именам которых, вероятно, суждено обозначить исторически нынешний ее период. Имена эти -- для поэзии стиха -- Константин Дмитриевич Бальмонт, для поэзии прозы -- Иван Алексеевич Бунин. Вот уже около сорока лет Бальмонт царит в русской поэзии, время от времени переживая направленные против него поэтические революции, однако ни одной из них не удалось лишить его трона, который он сам некогда занял революционным порядком как кипучий в страстный поэт декаданса. Времена эти остались далеко позади. Бальмонт прошел длинную и сложную эволюцию чуткого импрессиониста, отзывчивого влияниям как русской, так иностранной мысли -- философской, эстетической, социальной, политической -- подобно восприимчивой мембране. Это едва ли не самый образованный человек в русской художественной литературе и полиглот, каких мало во всех литературах.
Казалось бы, познавательная ненасытность Бальмонта к книгам, к людям, к новым странам должна была направить его к эклектизму. Но его спас огромный субъективный талант в соединении с крайне субъективным же характером. Неутомимый всемирный путешественник, жадный охотник за новыми мыслями и впечатлениями, он, однако, никогда не подчиняется впитанной мысли или полученному впечатлению, но их себе подчиняет. Поверяет их близость его собственному духу и, убедясь в ней, претворяет их в новые идеи, облекает в новые неожиданные формы.
Подобно Куприну, которого Бальмонт обожает, объявляя самым русским из всех современных русских писателей, он -- пантеист, солнцепоклонник. "Золотой петух" Куприна откликнулся пламенным восторгом в душе поэта, в юности освятившего свое творчество стихом: "Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце", а в старости не устающего твердить: "Вседневность Солнца моя твердыня... Я сгусток Света. Я слиток Солнца. Моя твердыня во мне крепка".
Я на своем веку знал лично очень много поэтов, но единственного Бальмонта, который всегда мыслит бесстрашно поэтически (и не умеет мыслить иначе) и, как мыслит, так говорит, как говорит, так действует.