Несправедливы и принципиально. Было бы истинно прискорбно, если бы Бунин часто отрывался от своего художественного труда для полемической публицистики и социально-политических проповедей, как бы прекрасны ни были их цели.
Да не повторится горькая ошибка Льва Толстого! Бунин тоже философ, но знает и твердо верует, что философия художника должна говорить с массами средствами его искусства, а не отречением от них для проповеднической схематизации с навязчивым дидактизмом.
За время эмиграции Бунин напечатал "Господина из Сан-Франциско", "Митину любовь", "Цикады", "Иду", "Дело корнета Елагина", несколько сборников мелких рассказов и стихов. Ни одно из этих произведений не касается текущей современности, однако каждое принималось с таким страстным вниманием, словно автор предлагал публике острейшие памфлеты на злобу дня.
И так не только в нашей русской среде, но и всюду, где узнали Бунина в переводах. Причина тому именно в волнующих философских проникновениях бунинского словесного художества. Он предназначен в сем мире угадывать во временном вечное, в случайном непременное, в будничном и пустяковом постоянный, железный психологический закон. Философия его пессимистична, родственна Экклезиасту и восточным мудрецам-фаталистам, но одета в такое разнообразие наблюдательной красочности, что первым и долгим впечатлением по чтении Бунина всегда бывает пышное торжество жизни. Размышления о "великой грусти" автора -- наблюдателя и мыслителя -- приходят потом.
Некоторые находят творчество Бунина холодным. Это все равно что жаловаться на холод мрамора, из которого высечена "Ночь" Микеланджело, или бронзы, из которой отлит "Персей" Бенвенуто Челлини. За холод принимаются уверенное спокойствие творца-олимпийца, знающего судьбы созерцаемого им мира, привычная сдержанность взрослого человека-мудреца, наблюдающего пестрые страсти и порывы людишек-детей. В этом отношении, равно как разнообразием творчества, Бунин напоминает Гёте. Правда, он еще не написал нам русского "Фауста", но очень возможно, что мы получим его в громадной национальной эпопее "Жизнь Арсеньева", которую теперь Бунин медленно пишет и печатает. Каждая глава широчайше планированного, отчасти как будто автобиографического романа будит нетерпеливое ожидание дальнейшего развития этого глубоко взятого синтетического подхода к русской душе.
Может быть, Бунину дано будет договорить о ней то, чего не успели сказать Толстой, Достоевский и Чехов, и уяснить наконец Западу загадку, что такое вечно приводящая его в недоумение "славянская душа".
Если я прибавлю, что никогда еще никто в русской литературе не доводил языка до такого богатства, силы и смелости, как автор "Иоанна Рыдальца", "Святителя" и т.п., никто не возносил его красоту до такой чарующей музыкальности, как автор "Цикад", "Иды", "Митиной любви", "Жизни Арсеньева" и т.п.,-- то этим я завершу мой бегло набросанный портрет значительнейшего из наших писателей, и под впечатлением его грандиозной фигуры позвольте мне оставить и вас, заключая эту лекцию.
ПРИМЕЧАНИЯ
Печ. по изд.: Амфитеатров А. Литература в изгнании: Публичная лекция, прочитанная в Миланском филологическом обществе. Белград: оттиск газеты "Новое время", 1929. Впервые -- в газете "Новое время" (1929. 16--24 мая).
"Сменовеховцы" -- представители общественно-политического движения 1920-х гг. (главным образом в среде русских эмигрантов), ориентировавшиеся на возврат России к рыночной экономике, надеявшиеся на перерождение власти большевиков в условиях новой экономической политики (нэп). Печатный орган -- "Сменавех" (Париж, 1920--1922).