Во главе тургеневского течения надо по праву поставить Бориса Константиновича Зайцева, одного из лучших эпигонов чеховской школы, мягкого, нежного художника-акварелиста. В романе "Золотой узор" и в повести "Странное путешествие" Зайцев умел даже ужасы революции изобразить в какой-то снисходительной красивости. "Золотой узор" имел смелую задачу истинно тургеневского плана.
Предшествовавшие войне и революции русские годы были в русской интеллигенции втравлены оргией декадентской (под множеством групповых названий) распущенности. В чаду ее значительно закоптился и поблек лик русской женщины "из общества". Как будто исчезли куца-то в неведомость и пушкинская Татьяна, и тургеневские Лиза, Елена, и толстовские Наташа и Китги, а на место их царственно водворились всевозможные, с позволения сказать, "халды" эротомании, алкоголизма и наркотизма Б. Зайцев задался целью и достиг ее -- доказать, что вопреки греховной грязи, которую им суждено было переплыть, Татьяна, Лиза, Елена, Наташа, Китги не захлебнулись ею, но, глотнув немного, выплюнули, что в рот попало, и, к счастию общества, уцелели. В испытаниях войны и революции они кровью, слезами и трудовым потом смыли с себя налипшую грязь праздных пороков и, воскреснув духом, по-прежнему являются главным активным началом и волевым двигателем русской национальной общественности.
В последние годы мысль и творчество Б. Зайцева приобрели мистический уклон. Плодом его явилось "Житие святого Сергия" -- лучшее произведение писателя, проникнутое теплою всечеловечностью, но в то же время истинно национальное, русское по духу. Свое паломничество на Афон Б. Зайцев отразил в умилительной, пожалуй, даже слишком елейной книжке, напоминающей по тону старинные "хождения" -- однако не древних паломников, а так, лет сто тому назад.
Зайцеву смежен новеллист Илья Сургучев, более известный как драматург (автор "Осенних скрипок"). Под несомненным влиянием Зайцева стоят молодые, возникшие и развившиеся уже в эмиграции Николай Рощин и Владимир Сирин. Под последним псевдонимом стал известен сын публициста и политического деятеля, конституционалиста-демократа В.Д. Набокова, убитого в 1922 году шальною пулею сумасшедшего Шабельского.
Сирин, в рассказах и стихах своих мечтательный эстет и лирик с уклонами в фантастический импрессионизм, обещает выработаться в очень значительную величину. Он хорошей школы. В первом своем романе "Машенька" он подражательно колебался между Б. Зайцевым и И.А. Буниным, успев, однако, показать уже и свое собственное лицо с "не общим выраженьем". Второй роман Сирина "Король, дама, валет" -- произведение большой силы: умное, талантливое, художественно-психологическое,-- продуманная и прочувствованная вещь. Так как ее действующие лица и вся обстановка -- не русские (область наблюдения автора -- среда богатой немецкой буржуазии в Берлине; если бы не типически русское письмо В. Сирина, то роман можно было бы принять за переводный), то ему надо отвести место, и очень почетное, в том разряде зарубежной литературы, который я обобщу (хотя будет и не точно) названием "экзотического". Подробнее поговорю о нем ниже.
6
Четыре причины "неотургенизма". Экзотическая беллетристика. Фантасты. Рост большого романа. Вспоминатели
Чем объясняется заметное предпочтение Зарубежьем сравнительно спокойной, "объективной" лжи Тургенева зигзагам и извилинам бурной линии Достоевского? Казалось бы, в интеллигенции, столько страдающей, как наша, должно было бы быть как раз наоборот.
Однако главною причиною является, по-видимому, именно наша переутомленность ужасными переживаниями. Потребовалась успокоительная реакция духа в сторону оптимистических исканий. Ведь все мы насмотрелись и натерпелись такого, что без искры самоохранительного оптимизма в душе все подлежали бы соблазну покончить с собой самоубийством. Однако оно хотя и часто, слишком часто в эмигрантской среде, все же не эпидемично. Живем и жить хотим.
Накопление ужасных впечатлений изливалось, изливается и, конечно, еще будет изливаться тысячами рассказов, мемуарных по содержанию, субъективно-импрессионистских по изложению. В них очень часто едва грамотный автор побеждает первоклассного литератора, потому что видел больше и терпел горше: сила материала отвечает сама за себя, не требуя искусства. "26 тюрем и побег" Бессонова и "Там, где еще бьются" атаманов Дергача, Кречета, Моро-ва и других командиров БРП -- не литературные произведения, но, читая их, переживаешь эмоции, каких не в состоянии дать никакое словесное художество. В ком из нас слабеет ненависть к большевикам, в ком зарождается уступчивость соблазнам соглашательства -- пусть прочтет сборник "Там, где еще бьются". Если некоторые страницы не воскресят в нем жажды борьбы и не напомнят ему о "кладе последнем, третьем кладе" невинно губимых, о "святой мести", то, значит, пропащий он для русского дела человек, ушло из его души русское начало, и заживо мир праху его!