-- Не знаю, чем вы восхищаетесь,-- брезгливо сказал он.-- Вы, должно быть, больше меня вина этого сургучного выпили. Головки есть красивые, согласен, да... глаза, волосы... в чертах статуйное что-то, правда... Но зато...
-- Матроны, Матвей Ильич!-- лепетал Иван Терентьевич, блаженно жмуря глаза,-- смею вас уверить: настоящие римские матроны!
Матвей Ильич усмехнулся.
-- То-то и нехорошо, что, пожалуй, вы правы: уж даже слишком матроны. Ни одной молоденькой. Все -- держаный товар, лет за двадцать за пять, а то и ближе к тридцати. Намазаны густейте. И толстухи какие! Словно из гарема персидского шаха сбежали...
-- Ватою, поди, сплошь обложены: потрафляют на южный вкус.
-- Фигуры, Бог их суди, ужасные. Хороши, нечего сказать, портнихи в Милане! Что ни женщина, то куцая талия и квадратная спина. Материи дорогие, а фасоны прошлогодние, и выбор цветов -- с лубочной картинки... Героини не моего романа.
-- Вот привередник! Слушайте: да что я -- навек жениться что ли вам предлагаю? Просто -- пусть посидит у стола и поврет нам ерунду свою какую-нибудь... Авось за час или за два, покуда заведению торговать осталось, не успеет она погубить навеки ваш тонкий эстетический вкус?
-- Да на каком же языке, наконец, мы говорить-то с ними будем? -- оппонировал Матвей Ильич.-- Ведь, небось, они по-французски -- ни бе, ни ме, ни кукареку?
Но Иван Терентьевич подмигнул непобедимо.
-- У меня, батюшка, эсперанто.