Она подумала и оговорилась.
-- Есть в Европе одно исключение: Константинополь и весь ближний Восток. Там, благодаря тайне гарема, действительно, черт знает, что можно делать с женщинами, и торговец живым товаром плавает там, как рыба в воде. В особенности часто страдают от проходимцев этих русские еврейки. Это -- вечная история: является в Белую Церковь, или в Шполу, или в Умань какой-нибудь молодчик заграничного воспитания, в венских костюмах, столь модный, что уж и на жаргоне даже не говорит, тянет время в городке, будто обделывает какой-нибудь гешефт, а сам приглядывается к девицам покрасивее и, наконец, которой-нибудь делает предложение. Обыкновенно намечает так, чтобы у невесты сестра была тоже недурна собою. Затем -- или предсвадебная прогулка, или свадьба и свадебное путешествие. Молодой супруг -- такой добрый -- не хочет разлучать двух любящих сестер, великодушно соглашается, чтобы младшая приняла участие в их поездке, берет расходы на свой счет: богач же! большой пуриц! Провожают его из местечка за границу, как царя Соломона во всей славе его... Затем об отъехавших ни слуху ни духу. А месяца через три-четыре родители узнают, что их дочери чудесно проданы в "гарем" в Смирне, Бруссе, Каире, Александрии, и -- присылайте денег на выкуп! "Гарем" -- это пустяки. Может быть, когда-нибудь и было, но давно. Нынешние турки осторожны с франками и путаться в темные истории не любят. "Гаремы", в которые попадают эти жертвы несчастья, просто публичные дома с восточною физиономией -- для туристов, достаточно доверчивых, чтобы в обстановке "гарема" заплатить тысячу франков за женщину, которой, без этой обстановки, он не согласится дать и двадцать. Фиорина засмеялась.
-- Вы бывали в Константинополе?
-- Нет, не случалось.
-- Вот то город! Один в Европе... Что там с англичанами "жолифамщики" проделывают,-- уму непостижимо.
-- Кто?
-- "Жолифамщики" -- это наши русские моряки так прозвали тамошних "макро". Это -- бич Константинополя. На каждом углу Перы вас подстерегает "жолифамщик". У каждого бойкого кафе вы замечаете сомнительных,-- не то приличных, не то прямо из острога,-- господ в фесках, с пронырливыми острыми глазками буравчиком и с готовностью за один наполеон сделать какую угодно мерзость -- украсть, отравить, изнасиловать, что хотите. Это даже не наши рикоттары или парижские сутенеры,-- это что-то хуже, "зверее". Они выныривают из каких-то подворотен, будто из-под земли; вы еще не видите самого жолифамщика, а уже голос его шепчет над самым вашим ухом: "Volez vo jolli femme?" {"Хотите хорошенькую женщину?" (искажен. фр.).}
Если его отправляют к черту, он не смущается -- и лишь переходит на тот язык, по-каковски его обругали. Обругают на другом, и он на другой, обругаются на третьем,-- на третий. Говорит на всех диалектах одинаково скверно и одинаково бойко. Нет формы разврата, которой не предложил бы вам жолифамщик -- и, что всего курьезнее, вовсе не тоном змия-искусителя, нет, наоборот, самым деловым, озабоченным, арифметическим, можно сказать, тоном:
-- Я видел, синьор, что к вам подходил Яни. Пошлите его к черту: это грязная дрянь, дурак. Что он знает? Что у него есть? Вся его клиентела -- три паршивые гречанки, из которых у одной,-- клянусь святою Ириною!-- злейшая чахотка, а у другой муж-шантажист и любит делать скандалы... Что касается третьей, то не поздравляю я ваших детей, синьор, с наследством, которое вы им оставите, если близко познакомитесь с этою особою. А я, синьор, я моих клиенток даже не хвалю! Я только говорю: пойдите и взгляните. Да! И вы тогда поймете, какой человек Насто, и не захотите знать никого другого. И я не прошу никаких денег: деньги -- если синьору что-нибудь понравится, деньги после. Пусть синьор только взглянет... Отчего вам не взглянуть, синьор? Ведь это вас не разорит -- взглянуть ничего не стоит.
Люди беспардонные и опасные. Если вы не ищете приключений, то их надо обходить далеко; глухое молчание в ответ на их жужжащий шепот над ухом -- единственное действительное средство от них отвязаться. Он лопочет, а вы молчите, молчите. Отстанет. Разве что дерзость скажет вслед. А уж если вы плотию слабы и пойдете на соблазны жолифамщиков, то надо с ними держать не только ухо востро, но и кулак, и револьвер наготове. Следуя за этими волками в их трущобы, как раз попадете в ловушку, откуда выйдете либо без кошелька и часов, либо вовсе не выйдете, либо придется, в счастливом случае, прокладывать себе дорогу револьвером. Так как главный элемент, на который рассчитывают константинопольские мерзавцы, торгующие живым мясом,-- восточные человеки: греки, персы, армяне, левантинцы,-- то и главный товар жолифамщиков -- несовершеннолетние девчонки. Их дрессируют на "ремесло" с семи-восьми лет и -- лет в одиннадцать -- продают и пускают в дальнейший оборот. Проститутки двенадцати-тринадцати лет -- самое обыденное явление в Константинополе. И такое преждевременное развращение детей даже не преследуется ни полицией, ни законом. Да и у самих-то этих несчастных -- ни малейшего стыда и сожаления к себе. Напротив. Жутко вспомнить, какие сцены видать приходилось. На одной лестнице с моею квартирою такой притон был -- для малолетних. Там дальше четырнадцати лет не держали: старуха!-- перепродавали в Галагу, в низший разряд. Придешь к ним, бывало,-- сердце вчуже надрывается: словно детская, дортуар приходской школы какой-нибудь... В куклы же играют! вы поймите... И в то же время вот этакая десятилетняя крошка, с глазами, как кофейные чашки, разыгрывает роль премьерши, знаете, этакой и бесстыдничает, как взрослая, и полна самодовольнейшей гордости собою -- тем, что "я уже женщина..." Хвастовство пороком -- без всякого цинизма, а скорее наивное: вот, мол, какая я умница! si jeune et si bien dêcorbe!.. {Так молода и так хорошо вознаграждена!.. (фр.).} На севере, даже и у нас в Италии, где этот порок тоже свирепствует,-- видели же вы вчера маленькую Аличе!-- я ничего подобного не наблюдала. Здесь все-таки понимают, что преждевременно начать свою половую жизнь для женщины великое несчастие, которое не пройдет даром ни для души, ни для тела. Там -- словно знак отличия! В европейской малолетней проституции только совсем отчаянные и одичалые не несчастны -- если не открыто, то хоть в глубине души. Малолетняя проститутка-левантинка -- маленький зверь, которого только корми сластями да одевай поярче, и -- делай с ним, что хочешь: ему все равно! Если вы видите несчастное лицо, знайте почти наверняка, что это пленница, то есть случайно заманутая в притон хохлушка или еврейка из Одессы, болгарка, македонка... Постоянный же контингент таких отравленных, загубленных бедняжек пополняется преимущественно гречанками и армянками. Современное армянское разорение бросило в ряды проституции множество женщин и детей из Азиатской Турции. Вот и моя Саломея этак-то завертелась. Отца и мать в Сассуне зарезали, а тетка продала...