-- Любезнейший мосье Франсуа, мне кажется... что же я могу вам сообщить? Намерения мои -- зауряднейшие, ничего необыкновенного в себе не заключают и сами по себе ясны, как белый день.
Тогда джентльменствующий хулиган мой принимает докторальный вид и, с миной снисхождения к моему невежеству, разъясняет:
-- Дело в том, мосье, что искусство мадемуазель Сидализы весьма разнообразно, и я желал бы заранее знать, в какой именно форме вы желали бы с ней познакомиться?
Я смотрю на него дурак дураком, наконец отвечаю:
-- Да, полагаю, что в той же, как изобрели праотец Адам и праматерь Ева по наущению змия райского.
-- А! Понимаю вас. Превосходно... А то, видите ли, мосье, многие предъявляют особые требования...
И рассыпал примерцы. Ну, я, знаете, не красная девушка и добродетелями не отличаюсь, но, слушая, клянусь вам, чувствовал, что даже уши у меня алеют. А он -- ничего, хоть бы глазом моргнул, словно читает вслух прейскурант магазина. Да еще:
-- Я,-- говорит,-- мосье, человек нравственный, добрый буржуа, и всех подобных развратных штук весьма не одобряю. Но профессия обязывает, и мы, volens-nolens {Хочешь не хочешь, волей-неволей (лат.).} (произносит конечно: "волян -- нолян",-- догадывайся!), должны стоять на уровне вкусов и спроса наших клиентов. Скрепя сердце, я разрешаю мадемуазель Сидализе идти навстречу некоторым из этих странных прихотей, но -- вы, конечно, сами понимаете,-- лишь по значительно возвышенному тарифу.
И -- выпучив этак гордо грудь, и с величайшим благородством в голосе:
-- Но есть типы шалостей, которых мы с Сидализою, как люди нравственные, даже ни за какую высокую цену не допускаем! Ни-ни-ни! Принцип! Ни даже за сто франков!!!