-- Послушаем... А интересно все-таки знать, почему Ольга не пошла? Послушайте-ка вы, синьор Фузинати!
Старик подскочил, с рукою у шляпы, согнувшись в три погибели и в ряде почтительнейших ужимок и сожалительных гримас объяснил, что ресторан Кова -- слишком аристократический, чтобы Ольга могла в нем сделать компанию таким замечательным иностранцам. Она девица, хотя молчаливая и вялая, но не глупая и гордая,-- знает свое место.
-- Что же -- ее не пустят, что ли, в этот ваш знаменитый ресторан?
-- О нет! как можно не пустить? В Италии все люди равны, и ресторан,-- как торговое место,-- всем открыт и доступен.
-- Так -- впустят, но потом выгонят, что ли?
-- Нет, и не выгонят, но будут вам так служить, что вы сами уйдете. Сделают неприятнейшим ваше пребывание. Они, знаете, с своей точки зрения правы. Бывает семейная публика, офицеры с женами. Военные в этих случаях щекотливы. Сейчас выйдет история. Скандал, дуэль, газеты... Мы все рабы гласности, мосье.
-- Почему же мадемуазель Фиорина не боится того же?
-- О! мадемуазель Фиорина!-- с уважением щелкнул языком желтолицый Фузинати, слагая лицо улыбкою в сотню морщин,-- мадемуазель Фиорина и во дворце сумеет сойти за свою, будто там и есть ее природное место. А на этой бедняжке Ольге, к сожалению, слишком ярко лежит, так сказать, профессиональный отпечаток. Вечером она великолепна, но днем -- слишком бросается в глаза... Знаете ли,-- засмеялся он старческим хрипом,-- ночные птицы и бабочки не любят показываться днем. Их перья и краски хороши только при искусственном свете.
Однако сам Фузинати, несмотря на свою типическую наружность несомненного ночного хищника, по-видимому, нисколько не боялся дневного света. Опасения Вельского оказались излишними: никто на улице на иностранцев, за странного проводника их, пальцами не показывал и головою не покивал, а, напротив, квартал свой Фузинати проходил с прегордо поднятою головою, точно собственник его или начальник какой-нибудь, и из мясных, фруктовых, бакалейных лавок с ним весьма почтительно раскланивались черномазые владельцы и толстые владелицы. "Гвардии"-полицейские ему козыряли. С встречными патерами Фузинати обменивался самыми дружелюбными улыбками, а с одним, старым, беловолосым и белобровым, в очках, даже -- извинившись пред иностранцами -- остановился поговорить, и долго стояли они на виду всего народа, посреди тротуара, похлопывая друг друга, то по плечу, то по животику.
-- Странные нравы!-- заметил Вельский,-- можете ли вы вообразить себе подобную сцену на улице русского города? Чтобы кафедральный протопоп, скажем, в Харькове или Воронеже, публично, средь бела дня, обнаружил фамильярнейшую дружбу с каким-либо местным Фузинати? Как будто мы, россияне, все-таки еще не дошли до такой милой культуры.