Человек был показной, созданный для трибуны. Типичный оппозиционер, "тверской земец"8, значит, -- о ужас, по тогдашним временам! -- чуть не революционер. В искренности его нельзя было сомневаться. Он же и "страдал за убеждения", хотя и не очень. Словом, снаружи совсем хорош: "лидер" -- хоть куда. Но жила в нем некая внутренняя хлыщеватость, которая, прозрачно сквозя чрез его ораторский пафос, заставляла чуткого слушателя почти улыбаться.
-- Ах, мол, ты актер, актер!
М.М. Ковалевский дружил с Де Роберти и любил его, но, что в глаза, что за глаза, трунил над ним довольно жестоко. Рассказывал, например, что на каком-то из многочисленных в предреволюционные годы политических банкетов Де Роберти произносил пламенную речь о наделении крестьян землею. Ковалевский, сидевший с ним рядом, насмешливо шепнул:
-- Супесок и за приличное вознаграждение?
-- Ну, само собою разумеется! -- быстро шепнул ответную реплику тверской Мирабо и, как ни в чем не бывало, продолжал "греметь" дальше.
Именно торжественные ложи, да еще один парадный обед, когда я имел случай видеть в сборе весь "Космос", разочаровали, расхолодили меня в масонстве. Может быть, попади я в какую-нибудь мистическую ложу (две-три таковых еще влачили существование в Париже, хотя и весьма захудали), любопытство задержало бы меня в ней дольше. Но здесь, как откровенно объяснил нам, посвященным, на первых же порах М.М. Ковалевский:
-- Вот вы допытывались у меня, в чем тайны масонства. Теперь вы сами масоны и можете видеть собственными глазами, что никакой тайны нет. В том и тайна, что нет никакой тайны.
Было остроумно, а в устах масона 31-й или 33-й степени ("Рыцаря Храма") даже и весьма выразительно. Но раз нет никакой тайны, то для чего же и таинствовать? Масонская ложа превращается просто в клуб общения людей большего или меньшего политического единомыслия. Ложа "Космос" считалась демократическою, и мэтр Николь старался крепко держать и высоко поднимать знамя "принципов 1789 года"9. Но подавляющее большинство "братьев" принадлежало к богатой промышленной буржуазии, для которой из этих пресловутых принципов давно выветрилось содержание и остались лишь "слова, слова, слова"10. Красноречие лилось реками, но дел -- может быть, такое уж было мое несчастие -- не видел я ни одного.
Впрочем, нет: одно видел. Ложа вступилась за некоего бельгийского "брата", литератора. Угодив за свой роман под суд, он предпочел переселиться из Брюсселя в Париж, а Брюссель настойчиво приглашал его пожаловать обратно на скамью подсудимых. Вступилась и отстояла "брата", доказав тем справедливость обещания Ковалевского насчет оборонительной полезности масонства. Но так как роман гонимого бельгийца был из самых что ни есть порнографических (уж, значит, хорош, если даже Бельгия не вытерпела!), то представлялось довольно недоуменным, какое дело до этой истории масонской ложе, предполагающей целью своего союза взаимное "нравственное совершенствование"?!
Политическое значение ложа, несомненно, имела, но узкое, местное, чисто французское, даже, пожалуй, теснее -- парижское. Это был хорошо организованный и дружно сплоченный кружок умеренных республиканцев, отлично выдрессированный для выборных кампаний, преимущественно муниципальных. И больше ничего. Мэтру Николю, полному честолюбивой энергии, было тесно в русле "Космоса", хотелось вывести ложу на пути большой политики. Этим объясняется его усердное внимание к нашим русским революционным делам и привлечение в ложу через посредство Ковалевского русских эмигрантов.