Словом, провал был полный. В банальной резолюции, выражавшей сожаление об ошибочном направлении русского царского режима и надежду, что молодая Россия рано или поздно обретет свободу, которой она достойна, и станет на уровне культурных европейских государств, вопрос о займе был обойден скользким упоминанием, словно не из-за него сыр-бор горел.
Ковалевский приписывал этот провал отчасти внутренней интриге в ложе: "братья", наскучив диктатурными замашками Николя, захотели дать ему щелчок: "Ты-де нам не Наполеон, -- осади назад!"
А Николь сердито обвинял русских, что это они провалили свое собственное дело, не поддержав его личными выступлениями. Это правда. Но те, кто из русских хотел бы говорить и имел, что сказать в развитие речи Николя, не решались выступить, смущаясь ораторствовать перед парижскими говорунами на великорусском наречии французского языка. М.М. Ковалевский, блестящий оратор на всех европейских языках, по-французски же наипаче, и другие, ему подобные, сыдеальничали: нашли, что так как интересующий нас заем зависит от французского капитала, то французам и решать вопрос, а нам, мол, будет приличнее воздержаться от давления на их волю. Не помню, кто тогда говорил из русских, кроме М.М. Ковалевского, но и он, избегая "давления", ограничился общими местами, а остальных -- вот я даже не помню: так были бесцветны.
Это собрание весьма размагнитило второй магнит, тянувший меня к масонам: упование поддержки от них русской революции против забиравшей силу реакции. Я охладел к масонству и перестал бывать в ложе. Безответственной-то политической болтовнёю можно было утешаться -- и гораздо интереснее, без ряженья и условных жестов, -- также и в кафе "Суффло" или кафе "Пантеон". Но однажды я получил приглашение с обязательной явкой на банкет по случаю какой-то знаменательной годовщины. На этот раз я задумал выступить. Написал речь и, боясь за свое французское произношение, просил И.З. Лорис-Меликова прочитать ее от моего имени. Но тут меня постигла неудача в самом деле "из Пьера Безухова". Лорис было согласился, но, ознакомившись с рукописью, взял слово назад:
-- В своем ли вы уме? Разве таким резким языком можно говорить с французами вообще, а в этой среде в особенности?! Это будет неслыханный скандал -- и, прямо вам скажу, нам превредный! Я ответственности за него взять на себя не могу.
Ковалевский тоже подтвердил:
-- Да, речь жестокая. Скандал будет. Лучше ее не произносить.
Я возразил:
-- А не думаете ли вы, Максим Максимович, что встряска некоторым русским "скандалом" была бы полезна нашим французским "братьям"? Уж очень они замшились.
Он отрицательно мотнул своей большущей головой: