А Симеон воскликнул с трагическим пафосом:
-- Несчастный Иаков! Сколько обманных Лий обнимали вы, обнимаете и еще обнимете за цену Рахили, прежде чем Рахиль ваша покажет вам хотя бы кончик туфли своей?
-- Где наше не пропадало! -- засмеялся Немировский.-- Терпи, казак, атаманом будешь! -- поддержал его Грубин.
Симеон снял шляпу.
-- Сочувствовать вам не могу, потому что все мои симпатии принадлежат жандарму, который рано или поздно вас арестует. Но уважаю в вас истинного Иакова, который понимает, что значит любить Рахиль. Не то что семь лет других, но даже семьдесят семь за Рахиль свою отдать не жалко.
-- Так сказал...-- зазвонил с особенною густотою Клаудиус, но Модест быстро перебил:
-- Заратустра.
Но Симеон, надевая котелок свой, спокойно возразил тоном победителя, оставляющего поле сражения за собою:
-- Нет. Иаков, убежденный, что он своей Рахили достиг... Мое почтение, господа. Счастливо оставаться и приятной вам дальнейшей философии.
Едва он отвернулся и быстрые шаги его зазвучали, удаляясь по темному залу, Модест сорвался с кровати и, канканируя, запел с жестами: