-- Ты не публика.
Она уставила локти, как подпорки, на мягкую пеструю ткань софы, положила подбородок и щеки в ладони и, пристально глядя на Симеона, говорила, янтарная лицом под черною массою сдвинувшейся вперед прически, сверкающая глазами из-под черных, слишком густых бровей и изумрудами в маленьких розовых, заслоненных тьмою волос, ушах и на белых, погруженных в эти волосы, пальцах.
-- Я очень благодарна тебе, что ты все-таки приехал. Тридцать лет -- для женщины важный срок. Перелом. Мне было бы грустно, если бы в такой день ты не захотел повидать меня. Ты так много значил в моей жизни.
Симеон поклонился с двусмысленною вежливостью, которая ответила на прочувственный тон г-жи Вельс уклончивым, но прозрачным отказом принять беседу в таком сантиментальном направлении.
-- Видишь ли, Миля, -- сказал он, повертывая -- круто и грубо, по своему обыкновению, -- разговор с этой опасной и скользкой для него темы.-- Видишь ли, Миля. Хотя подарка я тебе для дня рождения не принес, но кое-что приятное для тебя все-таки имею.
Он вынул бумажник и из бумажника -- пачку кредиток. "Пума" на софе смотрела на него заискрившимися глазами, выражение которых не говорило о большой радости.
-- Приехал я, между прочим, затем, чтобы передать тебе остальные деньги согласно нашему условию. Получи.
Она пожала плечами.
-- Если тебе угодно -- пожалуй, давай. Я могла бы ждать. Мне все равно.
-- Очень угодно, -- решительно сказал он.-- Я из тех людей, которые, покуда знают за собою денежный долг, чувствуют себя несчастными, душа ноет и мозги скулят, как слепые щенята.