Матвей кивнул головой.
-- Если хочешь, да. Пойми: это -- воля сильная, гораздо сильнее всего интеллекта. Он не знает, чего хотеть -- хорошо, чего -- дурно. Но однажды решив, что вот того-то он хочет, он хочет уже твердо, последовательно, методически. Сейчас он на дороге в порядочные люди -- и, если выдержит эту линию, может весь век прожить прекрасным, кругом порядочным, полезным человеком. Но если бы чье-либо влияние выбило его из чистой колеи и бросило в низменные симпатии и искания, я ждал бы результатов жутких... Отвлеченностей он не смыслит, умозрения он не воспринимает, а -- какую идею приемлет, сейчас проникается ею действенно и до конца... Он практик... Наше интеллигентское наслаждение мыслью для мысли и игрою культурного воображения, оставляющее жить в воздухе столько хороших позывов, но зато сколько же и порочных, злых, -- ему совершенно чужды... Всякая идея трудно в него входит -- даже не входит она, а лезет, пыхтя и в поту лица, тискается. Но когда она втолкалась в его голову, он считает, что мало иметь ее в голове -- она ровно ничего не значит, если по ней не жить... Повторяю тебе: он теперь на хорошей дороге, но три года тому назад он в компании таких же диких парней мазал дегтем ворота провинившихся девушек, и мне пришлось битых три дня убеждать его, чтобы он не принял участия в еврейском погроме... Понимаешь? Не от чувства убеждать, а от логики -- не внушать, что это вообще не хорошо, а доказывать, что это для него нехорошо... И когда я доказал, а он понял, то и сам не пошел и приятелей своих удержал и даже очень смело и решительно вел себя во время погрома -- еврейскую семью спрятал, за детей вступался, девушку от насилия спас... Видишь? Поставлена машина на рельсы, пары разведены -- ну, значит, и пойдет прямехонько на ту станцию, на которую направит путь стрелочник. Да. Воля у него железная, а ум нетвердый, темный, мысли неразборчивые, спутанные... Машина! Просвети его каким-нибудь вашим сверхчеловеческим девизом, вроде "все позволено", так, чтобы он крепко почувствовал и поверил, и он в самом деле все позволит себе... И все это будет в нем не буйною страстью какою-нибудь, которая бушует грехом, и сама себя боится, и трепещет в тайных раскаяниях -- нет, -- с чувством своего права, спокойно, прямолинейно, холодно: все позволено, так чего же стесняться-то? Действуй!..
Модест выслушал брата с любопытством, лежа на спине, руки под голову, глядя в потолок.
-- Характеристика твоя интересна, -- сказал он, -- я не подозревал в нем таких способностей к дисциплине... Если ты не ошибаешься, конечно.
-- Нет, Модест, не ошибаюсь.
-- Но именно то, что ты мне сообщаешь, еще более разжигает меня вмешать в развитие твоего протеже свой, так сказать, авторитет... Видишь ли...
Он спустил ноги с кровати и сел.
-- Видишь ли: ты в совершенном заблуждении, воображая, будто я хочу явиться около этого Григория чем-то вроде нового Мефистофеля или "Первого Винокура"... Напротив, я хочу сыграть на самой идеалистической струнке, какая только звучит в его душе... Вот -- Симеон распространялся о Рахилях... Известна тебе Рахиль твоего протеже? Мне очень известна... Это прозрачный секрет... Хочешь ли ты, чтобы твой Григорий Скорлупкин сдал экзамен зрелости, защитил диссертацию об эхинококках, получил Нобелеву премию, открыл квадратуру круга, изобрел аэроплан и подводную лодку?
-- Ты все дурачишься.
-- Нисколько. Я только поддерживаю теорию брата Симеона. Ты и теперь не понимаешь меня?