-- Матвей и Виктор -- в тюрьму либо на каторгу, -- в тон ему продолжал Модест.
-- Типун тебе на язык.
Но Модест, смеясь, откинулся на спину и, потягиваясь, как молодой кот, сказал с убеждением и удовольствием:
-- Один я при Симеоне до конца жизни своей пребуду.
-- Вряд ли, -- возразил Иван, качая облыселой и оттого ушастой головой. -- Не очень-то он тебя обожает.
-- Именно потому и не уйду от него. Нужен же ему какой-нибудь терн в лаврах его победного венца. Вот мне и амплуа. Он в Капернаум -- я в Капернаум. Он во Иерихон, и я во Иерихон. Как бишь это? Триумфатор Цезарь! Помни, что ты все-таки человек... Я его! Вот ты увидишь, Жан Вальжан: я его!.. Дай-ка мне папиросу!
Он лежал, курил и молча улыбался.
Иван долго мялся на стуле своем. Наконец спросил:
-- Ты уже решил, как устроить капитал свой?
-- Наследственный-то?-- небрежно откликнулся Модест.-- Благоприобретенного, сколько мне известно, ты не имеешь.