Гучковы, Дума, слякоть, тьма, морошка...
Мой близкий! Вас не тянет из окошка
Об мостовую брякнуть шалой головой?
Ведь тянет, правда?
И этого страшного поэта иные провозглашают смешным забавником? Да, он смешон и забавен, как Павел Иванович -- "Вечный муж", как Фома Опискин и жертвы его в "Селе Степанчикове", как остроты Федора Петровича Карамазова, как г-жа Хохлакова в диалоге с Митею Карамазовым... Только смеху этому не обрадуешься и, чем видеть перед собою жизнь, полную обещаниями забав подобных,-- пожалуй,-- в самом деле начнешь из окошка поглядывать с вожделением на панель. Смех оскаленного черепа, пируэты скелетов на кладбище. Вопль разложения физического и морального, зубовный скрежет кровных обманов напрасной жизни:
Были яркие речи и смелые жесты,
И неполных желаний шальной хоровод.
Я жених непришедшей прекрасной невесты,
Я больной, утомленный урод...
Когда-то г-жа Гиппиус, талантливая и чуткая женщина, устами псевдонима Антона Крайнего, враждебно обмолвилась тем более верным, что наивным предостережением буржуазному декадансу, коего она была пророчицею: не брать слишком всерьез Антона Чехова как пассивного эстетического страдальца, последнего певца разлагающихся мелочей,-- иначе в победительном пессимизме своем он покажется читателю велик и страшен {Смотри во втором издании моих "Курганов".}. Смех и песня -- старые экраны между жизнью и страхом жизни, и Galgenhumor {Юмор висельника (нем.)} -- веселое приспособление идеи о виселице к инстинкту самосохранения, который виселицу отрицает. Стихи Саши Черного -- в этой категории. У них могут быть два читателя с двумя разными манерами чтения и двумя разными впечатлениями. Читатель, барахтающийся в жизни, успевая лишь фотографировать розничным сознанием ее текущие минуты, невольно хохочет в такт уморительным кривляниям их меткого кинематографа. Читатель, нашедший в жизни дорогу обобщений, обогатившийся каким-либо, хотя бы условным, синтезом мировоззрения, закроет эту книжку, как беспощадную скептическую поверку, со словом: -- Страшно!