-- Да Он с тобою, скотиною, и играть-то не сядет.
Боюсь, что этот убийственный ответ приходится, как по Сеньке шапка, аккурат по мерке и поручику Бабаеву, когда г. Сергеев-Ценский ставит его в "бесстенном" лицом к лицу с Огромным.
"-- Ты доволен, Огромный?
Спокойный хохот в зареве глаз.
-- Хочу бессмертия, -- слышишь ты, Огромный? Чуда хочу! Зажег перед тобой лампаду, -- видишь? Болел тобою!.. Смысла хочу, твоего смысла -- где смысл?"
А если бы Огромный удостоил "сесть играть" с поручиком Бабаевым, ему пришлось бы начать с "редакционной поправки":
-- Любезный мой! Зачем ты врешь даже после смерти? Вовсе ты не мною болел, но, -- даже покровитель твой, г. Сергеев-Ценский свидетельствует, -- непристойною болезнью.
Есть веселая пьеса "В горах Кавказа", где одно из действующих лиц -- Прапорщик с роковым взглядом. Покуда я читал роман г. Сергеева-Ценского, несколько раз приходила мне в голову мысль: "А ведь прапорщик-то, по-видимому, выслужился в поручики. Это -- он!"
Как сатирическая фигура, Бабаев был бы превосходен. Это -- неистощимый поток самодовольно-страдальческого фразерства, самолюбования в печоринстве пошлейшего тона и низменной мещанской выдумки, мишурной болтовни, с челом, нахмуренным значительно и скорбно, и неугомонного трагического лганья, которое стало его второю натурою и уже, так сказать, органически, вольно и невольно, прет из каждой поры существа его. Если бы Грушницкий дожил до времен "мистического анархизма", он говорил бы как Бабаев и писал бы как г. Сергеев-Ценский: со звуком! Тени не только Марлинского, но даже Каменского и автора повести "Пинна" могут считать себя отомщенными. Законодательство Белинского рухнуло. Фигуры, прогнанные им из литературы в посмешище, возвращаются, как перелинявшие боги: с теми же манерами, идеями, языком, только гораздо смелее, развязнее, с большею готовностью к "неглиже с отвагою" и с усовершенствованием в неограниченной растяжимости дурного тона. Семидесятилетняя школа трезвого реализма пригодилась этим Спиридонам-поворотам лишь настолько, чтобы черпать из нее разрешение на грубые образы и крупные слова, которых старинная аристократическая романтика чопорно избегала. Больше господа Марлинские, Каменские и авторы "Пинны", как бы они ни назывались в нынешних своих перевоплощениях, ничему не научились и, подобно Бурбонам, ничего не забыли. Словно не было ни Пушкина, ни Гоголя, ни Тургенева, ни Достоевского, ни Льва Толстого, ни Глеба Успенского, ни Антона Чехова. Так, сразу: вчера -- Марлинский, Каменский и "Пинна", сегодня--г. Сергеев-Ценский и "Бабаев".
Хочет человек сказать: "Часы пробили три".