Олимпіада Алексѣевна ( хохочетъ). Ой, какъ страшно! Что же тебѣ въ нощи видѣніе было? Это случается.
Людмила Александровна. Да, видѣніе… тяжелый, ужасный сонъ.
Олимпіада Алексѣевна. Я тяжелые сны только на масляницѣ вижу, послѣ блиновъ, а то все веселые. Будто я Перикола, а Пикилло — Мазини. Будто въ меня пушкинскій монументъ влюбленъ, — что-нибудь этакое. А чаще всего никакихъ. Жизнь-то мою знаешь: вѣчный праздникъ! — оперетка, Стрѣльна, шампанское… Вернешься домой, устала до смерти, стоя спишь; добралась до подушки и ау! какъ мертвая!
Людмила Александровна. Какъ мертвая!
Олимпіада Алексѣевна. Ты на жизнь-то полегче гляди: что серьезиться? Съ какой стати? Развѣ y насъ какія-нибудь удольфскія тайны на душѣ, змѣи за сердце сосутъ? Я ужъ и то смѣялась давеча Петькѣ Синеву: что онъ ищетъ рукавицы, когда онъ за пазухою?
Людмила Александровна. А!..
Олимпіада Алексѣевна. Приглядись, говорю, къ Людмилъ: какой тебѣ еще надо убійцы? Лицо точно она вотъ-вотъ сейчасъ въ семи душахъ повинится…
Людмила Александровна. Не шути этимъ! не шути! не смѣй шутить!
Олимпіада Алексѣевна. Э! отъ слова не станется.
Людмила Александровна. Не шути! Это… это страшное.