Симеонъ бросилъ папиросу.
— Неправда. Это ты понялъ меня грубо. Бери легенду шире. Мы всѣ Іаковы. Я, ты, онъ, твой Григорій Скорлупкинъ, даже вотъ эти безпутные Модестъ и Иванъ, — кивнулъ онъ на входившихъ среднихъ братьевъ. — И y всѣхъ y насъ есть свои Рахили.
— A я былъ увѣренъ, что ты антисемитъ? — промямлилъ Модестъ, лѣниво таща ноги и одѣяло черезъ комнату къ кровати. — Ну-ка, Грубинъ, пусти меня на одръ сей: ты мальчикъ молоденькій, a я человѣкъ заслуженный и хилый…
Симеонъ оставилъ его вставку безъ вниманія и продолжалъ:
— Одному судьба посылаетъ Рахиль простую, будничную, домашнюю. Рахили другихъ мудреныя, философскія, политическія.
— Ты своей Рахили, кажется, достигъ? — бросилъ ему съ кровати Модестъ.
Симеонъ обратилъ къ нему лицо.
— Если ты имѣешь въ виду… — началъ онъ.
— Дядюшкино наслѣдство, — коротко и кротко произнесъ Модестъ.
На лицахъ блеснули улыбки.