— Понимаю… Тонко!
Она засмѣялась, потягиваясь, и сказала:
— Я увѣрена, что, если бы моему Аникѣ Еруслановичу донесли, будто я вотъ тутъ въ диванной отдалась тебѣ, это его меньше огорчитъ, чѣмъ, если бы его сіятельное обоняніе учуяло въ моемъ будуарѣ запахъ чужой сигары или папиросы.
— Разсказывай!
— Увѣряю тебя… Всѣ вы такіе. Фетишисты! фетишисты! да!
— Ты и ко мнѣ эту мудрую систему примѣняла въ прежніе славные дни наши? — надменно усмѣхнулся Симеонъ.
Пума сверкнула глазами и легла подбородкомъ на бѣлыя, изумрудныя руки свои.
— Нѣтъ, — сказала она съ тягучею медлительностью, не то грустя, не то насмѣхаясь, — нѣтъ… къ сожалѣнію, тогда нѣтъ. Была молода, была глупа, была честна…
— Сколько искренней скорби о томъ, что не успѣла вырядить своего ближняго въ дураки!
Эмилія Ѳедоровна остро посмотрѣла на него и слегка прикусила алую губку.