— Что же дѣлать? Лоттерея! Придется Григорію перестрадать нѣкоторое разочарованіе.
— За что?
— За науку, что въ жизни не все медъ, случается глотнуть и уксусной кислоты.
Матвѣй рѣзко отвернулся отъ него и сталъ безцѣльно перекладывать книги на столѣ.
— Несправедливо и звѣрски жестоко, Модестъ.
Модестъ всталъ, бросилъ папиросу и подошелъ къ Матвѣю.
— Погоди. Давай разсуждать хладнокровно. Сейчасъ Григорій влюбленъ въ Аглаю, какъ дикарь, грубо, слѣпо, безразсудно. Отдать Аглаю ему, такому, какъ онъ есть, было бы позоромъ, нравственнымъ убійствомъ, скотствомъ. Не возражай: это я говорю, не ты говоришь. Согласія не требую. Свою мысль развиваю. Но Аглая для него именно Рахиль, ради которой, если бы дана была ему хоть малѣйшая надежду, онъ готовъ работать семь и еще семь лѣтъ. Затѣмъ двѣ возможности. Развиваясь, онъ — либо сдѣлается достойнымъ Аглаи, и тогда почему ей, въ самомъ дѣлѣ, не выйти за него замужъ? Либо онъ пойметъ, что выбралъ себѣ Рахиль неподходящую, и тогда обѣщаніе падаетъ само собою.
Матвѣй глубоко задумался.
— Можетъ быть, ты и правъ… — произнесъ онъ медленно, голосомъ человѣка, нашедшаго неожиданный выходъ изъ трудной задачи, — можетъ быть, ты и правъ…
Модестъ, ободренный, подхватилъ.