Она бросилась ему на шею.
Онъ цѣловалъ ее, съ усмѣшкою покачивая красивою татарскою головою, — смущеніе совѣсти уже прошло, a неожиданный «сюрпризъ» начиналъ казаться забавною удачей.
— Миленькій… миленькій… жизнь моя… никого такъ… никогда…
Онъ сдѣлалъ серьезное лицо и, съ важностью вздыхая, сказалъ:
— Ты удивительный человѣкъ, Пиша… клянусь тебѣ: удивительный… То, что сдѣлала ты для твоей Соломониды, это…
Онъ поискалъ слова, но большихъ словъ не было въ его сухой маленькой душѣ, — и онъ, для самого себя неожиданно, разсмѣялся:
— Но — какая же ты… извини… дурочка, Пиша! Развѣ можно такъ любить? на жертву себя отдавать? Юродивое что-то… Глупо, душа моя!
Она, блаженно улыбаясь, ловила поцѣлуями его руки и лепетала, въ трогательной радости, смѣясь:
— Глупо, миленькій… дура я, сама знаю, что дура… Только теперь мнѣ все равно… Хоть до гроба…
Посмотрѣлъ онъ на нее и, самодовольное чувство наполнило его душу отъ догадки, какъ глубоко и цѣльно покорено имъ это восторженно мятущееся, странное, влюбленное существо съ глазами-небесами, какая драгоцѣнная и многообѣщающая собственность неожиданно свалилась въ жизнь его въ этой дѣвственной рабѣ…