— Молодецъ-дѣвка, что взялась за умъ… Вотъ — если-бы ты еще ревновать разучилась… Глупая! пойми! Вѣдь ни жениться на тебѣ, ни жизнь съ тобою навсегда связать я не могу… Что же тратить на ревность короткіе дни, которые намъ осталось быть вмѣстѣ? Чортъ возьми, проведемъ время въ радости… Бери примѣръ съ меня: развѣ я тебя ревную?
И дѣйствительно, не ревновалъ. Настолько, что однажды, нахваставъ товарищу, будто его Епистимія никакой француженкѣ не уступитъ, — когда тотъ выразилъ сомнѣніе, предложилъ ему убѣдиться на дѣлѣ, привелъ его къ Епистиміи въ номеръ, a самъ ушелъ. Товарищъ едва убѣжалъ отъ разъяренной Епистиміи, которая исцарапала ему лицо и избила его его же палкой. Онъ, конечно, сдѣлалъ Симеону страшную сцену, a тотъ ругательски изругалъ Епистимію и опять пришлось ей услышать отъ него напоминаніе, что — «чего ломаешься? не изъ большихъ ты графинь!».
И опять напрягаются злобою сухощавые кулаки въ темнотѣ ночной, опять одиноко шепчутъ воспаленныя увядшія губы:
— Выплатишь ты мнѣ графиню эту, другъ милый! За всѣ позоры мои я съ тебя до капельки получу.
На родинѣ дѣла Сарай-Бермятовыхъ шли все хуже и хуже. Денегъ изъ дома Симеонъ получалъ мало, a жить хотѣлъ свѣтски, хорошо. Чтобы поддерживать свое существованіе съ честью, завелъ карточные вечера. Для Епистиміи это было хорошее веселое время, потому что на вечерахъ Симеона она чай разливала и вообще была за хозяйку. Играли больше своимъ студенческимъ кружкомъ и нельзя сказать, чтобы нечестно, хотя богатенькимъ простачкамъ задавалось почему то особенное несчастье, и чистка шла изрядная. Играющая молодежь полюбила Епистимію, многіе приходили гораздо больше изъ расположенія къ ней, чѣмъ къ Симеону… Однажды Симеонъ среди игры вызвалъ Епистимію въ корридоръ.
— Въ пухъ продулся, — угрюмо сказалъ онъ, — надо отыграться, a нечѣмъ… Между тѣмъ, Вендль сегодня набить деньгами… Если-бы только сто рублей, я бы его раздѣлъ… У тебя нѣтъ?
— Нѣту, Симеонъ Викторовичъ, откуда же? И двадцати пяти не наберу… Да и тѣхь дома нѣтъ, лежать на книжкѣ…
— Эхъ!
Посмотрѣлъ онъ на нее, скрипнулъ зубомъ, и едва ли не впервые дернулась y него тогда правая щека.
— Спроси y Морковникова, — мрачно сказалъ онъ, — онъ богатый… и что-то слишкомъ умильно на тебя смотритъ… Попроси, дастъ…