По смерти стариковъ, отношенія Епистиміи къ дому Сарай-Бермятовыхъ стали какъ будто тѣснѣе, a необходимость еще нагляднѣе признавалась въ ней всѣми — отъ маленькой Зои, презлобной малютки, которую, когда она принималась ревѣть безъ слезъ на весь домъ, никто не умѣлъ унять, кромѣ Епистиміи, до распутнаго студента Модеста, который въ сумеркахъ, съ особенной охотой ложился на колѣни кудрявою головою и повѣрялъ ей свои любовныя удачи и неудачи, мечты и бреды, сочиненные стихи и сказки.
— Люблю тебя, Епистимія Сидоровна, — говорилъ онъ ей, — настоящій ты, натуральный человѣкъ. Никакихъ въ тебѣ ложныхъ стыдовъ. Съ мужчиною-товарищемъ нельзя быть такъ откровеннымъ, какъ съ тобою. Другая бы давно притворилась, будто отъ моихъ похожденій и анекдотовъ y нея уши вянутъ. A ты будто и не женщина: слушаешь — и ничего…
— Еще и сама научу! — какъ будто и весело подхватываетъ Епистимія.
— А, конечно, научишь! — свысока смѣется Модесть. — Великая просвѣтительница юнцовъ! Ты думаешь: я забылъ уроки-то? Желаешь, — повторимъ?
— Ну, на что я вамъ, старуха! Моя пора прошла, стыжусь на себя и въ зеркало-то взглянуть… A вы лучше загляните ко мнѣ завтра вечеркомъ: я васъ съ такою штучкой познакомлю… будете за Епистимію Бога молить!
— Не черта ли, Епистимія Сидоровна?
— A ужъ это ваше дѣло, Модестъ Викторовичъ, не мое: кто вамъ ближе, тому и помолитесь.
— Срѣзала! — хохочетъ Модестъ. — Иванъ! Вѣдь срѣзала!
— Срѣзала! — повторяетъ за братомъ, уже смолоду ставшимъ эхоподобнымъ, Иванъ.
— Ахъ, Епистимія Сидоровна, и откуда только ты, такой чудакъ, зародилась?