— Я, — говорилъ Иванъ Львовичъ, — въ этомъ случаѣ поклонникъ и подражатель великаго нашего композитора Михаила Ивановича Глинки: кому нужна жена, кому любовница, a мнѣ, старику, по немощамъ моимъ, требуется нянюшка… ха-ха-ха… нянюшка!
Нянюшекъ этихъ, на глазахъ Симеона, Иванъ Львовичъ смѣнилъ великое множество. Одинъ годъ былъ такой неудачный, что, по своей системѣ выдавать увольняемымъ вознагражденіе за два мѣсяца впередъ, Лаврухинъ сосчиталъ, что жилъ онъ въ году этомъ двѣнадцать мѣсяцевъ, a безпрерывно мѣнявшимся «нянюшкамъ» оплатилъ сорокъ восемь. Это привело его въ негодованіе, особенно послѣ того, какъ послѣдняя нянюшка, изъ нѣмокъ, украла y него дорогой старинный хронометръ,
— Нѣтъ ли хоть y тебя, Симеонъ, — жаловался онъ, — такой на примѣтѣ, чтобы была не вовсе дура и можно было бы положиться, оставшись съ нею вдвоемъ, что она не впуститъ любовника — перерѣзать мнѣ горло и взломать несгораемый шкафъ?
Симеонъ усмѣхнулся.
— A это тоже входить въ мои обязанности? — сказалъ онъ.
— Ну, для дяди то…
— Пожалуй, есть, — подумавъ, протяжно молвилъ Симеонъ. — Только ужъ не первой молодости и свѣжести. A то и человѣкъ надежный, и женщина занимательная, и даже, какъ товарищъ скуки, не ударитъ въ грязь лицомъ, — можетъ и поговорить интересно, и почитать вслухъ, и въ пикетъ отлично играетъ, и въ шахматы, и, когда вамъ нездоровится, припарки сдѣлаетъ, и первую помощь подастъ… Но повторяю: немолода и уже порядкомъ увяла.
— Однако, не вовсе рожа? — хладнокровно вопросилъ Лаврухинъ.
— Напротивъ!.. Иконописна нѣсколько, но…
— Это ничего… ха-ха-ха!.. это я даже люблю, чтобы — подъ византійское письмо…