— Вы дѣти культурныхъ отцовъ. Ваши мозги подготовлены къ книжной и школьной муштрѣ въ наслѣдственности образовательныхъ поколѣній. За васъ ваши батьки и дѣды сто лѣтъ читали, учились, писали. А, когда какой-нибудь Григорій Скорлупкинъ ползетъ изъ тьмы къ свѣту, онъ — одинъ, самъ за себя работаетъ, никакихъ тѣней помогающей наслѣдственности за нимъ не стоить, его мозгъ дѣвственный, мысль прыгаетъ, какъ соха на цѣлинѣ: здѣсь — хвать о камень, тамъ — о корень.
— Позволь, Матвѣй! — остановилъ Грубинъ. — Двоюродный брать Скорлупкина, Илья, — такой же темный мѣщанинъ. Однако, съ нимъ — говорить ли, читать ли — наслажденіе.
— То есть, тебѣ нравится, что вы распропагандировали его на политику! — возразилъ Матвѣй.
— Положимъ, не мы, a твой брать Викторъ, — поправилъ точный Клаудіусъ.
Матвѣй же, грустно усмѣхаясь, продолжалъ критиковать:
— Ленина съ Плехановымъ разбираетъ по костямъ, Чернова съ Дѣлевскимъ критикуетъ, какъ артистъ, a «весело» черезъ два ять пишетъ.
— Велика бѣда! — равнодушно замѣтилъ Грубинъ. — За то — товарищъ.
— Для меня это человѣка не опредѣляетъ, — возразилъ Матвѣй. — Я самъ соціалистъ лишь на половину…
— На которую, святъ-мужъ? — ехидно отмѣтилъ Немировскій. — Съ головы до живота или отъ пупка до пятокъ?
Но Матвѣй, не чувствительный къ насмѣшкамъ и трудно и поздно ихъ понимавшій, стоялъ на своемъ: